— Разведчик, стало быть, или как?! Из окруженцев, может?
— Те, кто много знал и долго расспрашивал, давно в Сибири отдыхают, — проворчал майор.
Старик вскинул брови, ожесточенно поскреб неряшливую бороду и признал:
— Теперь вижу, что свой; из этих, чай, из партейных энкавэдистов…
— Хочешь убедить, что не рад этому?
— Был тут у нас один такой, из пришлых, из тех, что сначала коллективизацию проводили, а затем «врагов народа» по селам выискивали, — погрустнел селянин. — Безземельный, безграмотный, наглый… А самое страшное, что безголовый. Наган под нос кому ни попадя тыкал и все кричал: «Я вас научу, как в “коммунизьму” верить!»
— Судя по твоему настроению, старик, так и не научил.
— Не успел, — покачал головой хозяин, взбираясь на передок водовозки. — В овраге за селом нашли его, с вилами в животе. Уж больно лют был. Кто отважился порешить его, — так и не определили, зато село благодарно вздохнуло.
— Считаешь, что при германцах будет легче, нежели при коммунистах? — спросил Гайдук, во всю стегая кнутом уставших лошадей. Неприязни к этому рослому, костлявому старику он не ощущал, однако понимал: с таким же «благодарным вздохом» тот и ему в спину способен всадить вилы.
Старик свернул самокрутку; даже не намереваясь угостить Гайдука, закурил, и только тогда рассудительно ответил:
— Германцы — они кто? Они — чужие, враги. Убивать да грабить пришли. А чужого ненавидеть всегда проще, нежели своего. Даже если этот «свой» тоже убивать да грабить горазд.
Когда подошли к оврагу, старик прокричал высунувшемуся из своего окопчика пулеметчику, чтобы тот не вздумал стрелять, потому что одна важная птица хочет поговорить с командиром.
— Неужто германцы парламентера в гражданском решили подослать? — осклабился красноармеец.
— Да нет, вроде бы из наших, из особистов, — ответил старик. Затем он немножко помялся, и, недобро взглянув на майора, добавил: — Хотя проверить все-таки надо бы.
— Что ты мелешь, старый упырь? — незло оскорбился Гайдук, уже успевший взобраться на одного из коней, предварительно связав его повод подвернувшейся под руку веревкой с поводом свободной лошадки. — Как только в селе такого терпят?
— А мы ноныча все бдительными стали, — невозмутимо пожал плечами сельчанин и, слегка прихрамывая, побрел назад, в свою часть села.
Лощинин появился значительно раньше, чем она ожидала. Он приехал на велосипеде, который скрипел, взвизгивал и тарахтел так, что слышно было за версту.
— Извини, Степная Воительница, за этот «лимузин»; позаимствовал у хозяина дома, где квартирую, — сообщил он, встретив прохаживавшуюся девушку метрах в двадцати от дома.
— Не опасались, что весь поселок на ноги поднимете своим грохотом?
— Опасался, что не дождешься меня.
— Могла и не дождаться.
— Это было бы ужасно. Кто знает, когда и как мы встретились бы потом. И вообще сумели бы когда-нибудь встретиться или нет.
— Вы говорите так, словно мы уже на свидании…
— Разве нет?
Евдокимка открыла калитку, морщась от визга колес, затолкала за нее велосипед лейтенанта и только потом строго предупредила Сергея:
— Никакое у нас не свидание, так что оставьте свои мужские фантазии вместе с велосипедом.
Такого отпора лейтенант не ожидал, немного замялся, однако тут же попытался успокоить девушку:
— Да ни о каком таком свидании я и не думал.
— Что, совсем-совсем не думали?
Лейтенант помнил о язвительности Степной Воительницы и даже уловил в ее вопросе некий подвох, однако не придумал ничего лучшего, чем заверить:
— Просто очень хотелось увидеть тебя…
Они пошли в сторону окраины поселка. Стоило миновать еще три усадьбы, и можно было оказаться на выжженной степной равнине, словно огромным рубцеватым шрамом расчлененной извилистой долиной.
— Но ведь мы уже виделись сегодня, — напомнила Евдокимка. — Причем дважды.
Она хотела добавить еще что-то, но в это время лейтенант сказал то, что могло служить последним аргументом:
— Завтра нас перебрасывают к Ингулу, на фронт.
Это прозвучало так неожиданно, что Евдокимка внезапно остановилась, причем лицо ее оказалось буквально в двадцати сантиметрах от лица офицера. Она вдруг поймала себя на том, что, ожидая Сергея, думала о чем угодно, только не о приближающемся фронте, не о том, что через два-три дня улицы их поселка уже будут патрулировать немцы.
Крайняя хата-полуземлянка стояла пустой и почти разрушенной. Евдокимка знала, что еще весной усадьбу эту оприходовали влюбленные пары. Вот и сейчас какой-то кавалерист в кубанке спешно уводил от чужих глаз свою женщину в глубину сада, за кустарники. Чтобы не мешать им, лейтенант попытался пройти дальше, однако девушка заупрямилась:
— Дальше — степь. Мы туда не пойдем.
— Если не хочешь, то, конечно… — остановился лейтенант под кроной ветвистого клена.
— И потом, мы ведь договорились, что это у нас не свидание. Напрасно вы пошли со мной. Нужно было пригласить какую-нибудь взрослую, опытную женщину, — проговорила Евдокимка, посматривая сквозь густую листву на угасающую луну.
