– Я тоже тренированный человек.
– Ну, – уперся Арцах, – натренированность разная бывает. Моя бабушка поняла что к чему, очень быстро вызвала полицию. И когда вдали раздался вой сирен…
«Так, пошли живописания, пошли, родимые».
– …так вот, когда он раздался, самый крупный – он же и командовал, кстати – головой вперед выбросился в окно. А здание старое, от окна первого этажа полтора метра до асфальта.
– Я бы все-таки поспорила. Натренированность, как вы сказали, бывает разная.
По взгляду Арцаха показалось, что он сейчас продолжит спор. Но он удивил:
– А вы так смогли бы? Вперед головой, в окно? Вслепую?
– Это вряд ли. Я предпочитаю знать, куда падать. – Я помолчала, прикидывая. – Полиция ведь их не поймала?
– Очень быстро скрылись.
– Значит, у них был четвертый, на руле. Водитель. – Я постучала пальцем по сложенной газете. – Готовый вдарить по газам, когда запахнет жареным. Если вы решили взяться за это… что ж, желаю удачи.
«Как по мне, Жень, – дохляцкое дело. Но если раскроешь – с меня бутылка», – прогнусавил у меня в голове бесшабашный осколкинский говорок.
– Ладно, раздергал я вас и сам раздергался, – извиняющимся тоном подытожил Варданян. – Может, и не они.
Я уже была готова перевести тему на свою просьбу, но припомнила кое-что.
– Арцах, а вы их речь слышали? Как они между собой переговаривались?
Того же рыжего гимнаста Михаила до сих пор я вычисляла именно по корявой, «обрубленной» речи. Не то чтобы редкость, но это отмечали все, кто его слышал.
– Двое худых молчали. Говорил в основном крупный. Командовал он как-то отрывисто, коротко. Не сказал бы, что слышал акцент или что-то вроде этого. – Арцах грустно хмыкнул. – Хорошо помню, как он обозвал меня, простите за выражение…
– Если вам неприятно, можете не говорить, – торопливо заверила я.
Пребывание в заложниках, даже кратковременное, людей нередко травмирует. Сидеть и вынужденно покорно ждать, пока тебя освободят, не имея возможности повлиять на ситуацию, – это кошмар. По моим наблюдениям, такое одинаково сильно могло подорвать психику как мягких, уступчивых людей, так и уверенных, привыкших контролировать всё и вся. С определенной долей цинизма рискну предположить, что на мужчин ситуация покорного ожидания воздействует даже сильнее. Да, угадали. Стереотипы поведения: мужчина же всегда должен мочь что-то сделать, разрешить ситуацию, воспротивиться! Дело ведь в беспомощности, а мужчинам обычно невыносима даже мысль о ней. А если в наличии у противника – превосходящие силы? То-то же… У тех же японских офицеров в старину считалось позором пребывание в плену. Оттого японские заложники предпочитали пленению самоубийство.
Ну, у нас тут, к счастью, не стародавняя Япония; и Арцах сидит передо мной живой-здоровый.
– …что вы, «сраный хач» – это еще не самое ужасное, что я слыхивал в свой адрес, – обыденно произнес он. – Если еще б мою физиономию стенкой не пошкурили, был благодарен не знаю как.
Пауза. Затем он покачал головой:
– Нет, про речь ничего такого не припоминаю. Жаль.
– Хотите, реально попробую гипнозом воспоминания вытащить?
Я предлагала совершенно искренне. В нашем прошлом деле до гипноза не доходило; но Арцах был из тех журналистов-энтузиастов, которые для добычи информации порой применяют весьма нестандартные методы. К примеру, одного пенсионера, важного свидетеля, он чем подкупил? Собственноручно отдраил его квартиру до блеска, починил ему машину и – решающий фактор! – подарил кота. Здоровенного бело-рыжего горластого годовалого котьего сына с улицы, с которым важный свидетель отлично поладил – и рассказал Варданяну все, что знал.
А сейчас я не успела даже доозвучить свой вопрос, как Варданян моментально подобрался, сел прямо и встревоженно зыркнул на меня.
Я подняла руки ладонями вперед, подобно ему в начале нашей встречи.
– Вопрос снят.
– Сделайте одолжение, Евгения, – колко отозвался он.
Повисло неловкое молчание. Я глянула на часы и, уводя разговор от неприятного, удивленно заметила:
– Странно, однако, что никого до сих пор нет. Заведение вполне доступное, да и час не ранний уже.
– Ничего странного. Я попросил бабушку зарезервировать помещение, чтобы никто не помешал. Не пригрел уши, как говорится. А бариста «своя».
Я не нашлась что ответить. Будничные интонации Арцаха сбивали с толку.
Я уже и считать перестала, сколько раз мне доводилось общаться с детьми или младшими родственниками «хозяев жизни». Теми, кто рос, наблюдая становление и расцвет зачастую криминальной карьеры близких. Причем наблюдал изнутри, считая обыденными такие вещи и явления, которые другие дети видели разве что в соответствующих фильмах. И то лишь когда подрастут и возраст с заявленным рейтингом совпадет.
И всегда я отмечала эти скучающие интонации, вот это самое «а-что-здесь-такого» выражение лица. У пробившихся наверх привыкших к роскоши взрослых именно такого не бывает. Нужно, чтобы человек с детства пребывал в подобной среде; и вот тогда – да, этот тон. Ненаигранный, безо всякого стремления произвести впечатление. Искреннее непонимание чужого удивления.
