На втором БТР едет «Пароход» — командир саперной роты, рядом с ним тело, накрытое плащ-палаткой. Видны только грязные ботинки и безжизненно свисающая рука в запекшейся крови. Когда колонна проходит мимо нас, я даю команду «кругом, головные уборы снять». На молодых нет лица, для них стала очевидной эта реальность.
В столовой повисает густая тишина, стучат только ложки по стенкам металлических котелков. Заходят и наши с инженерки — Старый и бурят Цырен. Я задаю им только один вопрос:
— Кто?
Ответ бьет по нервам так же, как металлический звон ложек о солдатские зубы, и он безжалостный, как стук осколков по броне. Крайний дембельский выход стал последним — погиб Бабай.
Вечер на старом грозненском заводе превратился в курагу на ветках, свернулся и скукожился в печальной ненависти к птицам. Они клюют на ветках и на земле зеленый, невызревший, но уже высохший и никому не нужный урожай фруктов, утаскивают в свои гнезда куски солнца и уносят в небо чьи-то жизни.
На ужине в столовой пустовало место, но стоял котелок с кашей, кружка чайной водянистой известки на сгущенке и пара печенюшек рядом с вырезанной на досках стола надписью «Пусть земля тебе будет пухом, Бабай. Погиб 10 мая 2002 года».
У Цырена «обратка», дрожат руки, и он говорит без умолку. Рассказывает, как они с Бабаем ели сухпай в тени, а потом пошли обратно. При возвращении глаз опытного сапера заметил перемены в ландшафте. Это было почти на рефлексе: камни лежат не так, появились комья дерна, прибита и притоптана пыль на обочине. Включили «Пелену», Бабай пошел прощупать и рассмотреть место, от которого шла волна тревоги и холода по затылку и спине. Он все увидел и заметил: и обычный грубый полевик, и снаряд. Но радиопомехи были бессильны, а времени слишком мало. Взрыв отбросил Бабая и молодого напарника Макара на несколько метров, пехота засекла движение в разрушенной пятиэтажке недалеко от дороги и открыла огонь:
— Я одиночными расстрелял туда магазин, — рассказывал Цырен, — потом побежали к Бабаю. Вот мы сидели, и вот он уже неживой лежит. Дичь, дичь, дичь.
После взрыва Макар отполз сам, потом встал, шатаясь.
Медик оттащил и осмотрел Бабая. Сказал, стой он хоть несколько сантиметров левее или правее — отделался бы контузией, но остался жив. А так, осколок со спичечную головку влетел как раз сбоку и в сердце. Там, где пластин у бронежилета нет. А меня просто разрывает осознание того, что если бы не это чертово усиление и не отмена полетов, если бы Бабай не лез в пекло в оставшиеся дни. Он уже мог быть дома, мог быть жив. Мог бы… «Эх, шайтан», — как сам он часто говорил.
После ужина из санчасти зашел и Макар:
— Я у вас посижу, а то там замполит сейчас в роте боевой дух поднимает у наших, а я это слушать не хочу.
Макару прокапали церебролизин и поставили магнезию. Но говорит он громко, после контузии почти не слышит:
— Башка гудит — не могу, все звенит. Темень в глазах была, сейчас вроде получше стало.
Макар растягивал слова, а голова у него, точно у старика, дрожала мелким отрицанием. Он говорил и постоянно мял непослушные руки. Мне было все понятно. Война для него закончилась, полетит вместе с нами в Подмосковье, будет комиссия, и скорее всего оставят дослуживать уже в пункте постоянной дислокации, если не спишут на гражданку.
Даже ночь после всех дневных переживаний была какой-то особенно тихой, не слышно было даже привычных выстрелов, молчали и наши блок-посты. Поздно ночью опять захаркали и заухали наши дивизионные минометы, но, как обычно, мы ничего не слышали, только постовые с утра рассказали, что артиллеристы вдобавок ко всему подвесили над высотой в пяти километрах крест из осветительных мин. Он догорал в небе, освещая округу фосфорным белым светом. А потом все стихло, и время пошло своим чередом.
Оставшиеся несколько дней были тягучими. Надоели нарды и узел связи. Мы просто молча лежали на кушетках в кунге и смотрели маленький телевизор, который собрал наш радиомастер из нескольких сломанных.
И вот снова обычное утро, такое же, как и десять дней назад. Автоматы, пустые магазины в подсумках. Пустые магазины — это как сухие весла. Отстреляли, отгребли, приплыли. Уходит наше прожаренное солнцем время, уходит в прошлое наша война, уходят наши дни, уходят…
После переклички начальник штаба бригады благодарит всех за службу, доводит до нас график движения и порядок убытия подразделений.
