Утром после развода снова построение убывающих в запас. Тех, кто не покинет часть до вечернего развода, Ходарев пригрозил посадить на гауптвахту. И мы знали: если этот обещал — так и сделает, но, с другой стороны, по доброй воле оставаться в бригаде никто и не собирался. В пыльной форме в середине мая с загоревшими до черноты лицами, с парадкой или гражданкой в вещмешках, без опознавательных знаков, шевронов и даже кокард на кепи мы собрались в курилке на контрольно-пропускном пункте. Последним подошел верзила Буня из комендантской роты. Я вспомнил наше знакомство. Оно состоялось поздней осенью 2000 года и началось с того, что в день прибытия из учебки ему понравились мои ботинки. В силу того, что я раза в полтора меньше Буни по комплекции, новенькие облегченные берцы перешли победителю. Но… интеллект всегда превыше силы. Вскоре вся междугородняя связь на территории бригады была в моих руках. Еще бы — начальник телефонной станции, а попросту комнаты с огромными полками разноцветных спагетти из проводов. Уже Буня хотел пообщаться с домом, в магазине продавали специальные карточки, и при помощи пин-кода с одного лишь автомата на всю часть можно было позвонить родным. Но автомат парой ловких движений мог запросто отключиться в самый неподходящий момент, после чего и карточка оказывалась обнуленной. Сотовые телефоны тогда только входили в широкий оборот, и простой солдат о нем мог разве что мечтать, да и то только во сне. В общем, очень скоро уже новенькие ботинки ко мне вернулись, да еще и с довеском в виде сгущенки. Теперь мы уже старые приятели, а еще мне заранее грустно от того, что он сойдет с поезда, когда до моего дома будет оставаться еще больше двенадцати часов пути. Странно как-то все подходило к своему завершению: как будто и не было ничего. Прощание с Шишей, КПП, лесная дорога до станции и электричка до Ярославского вокзала. Ночь шатаний в пьянящей джин-тоником Москве, и вот плацкарта — целый вагон дембелей, хохот и запах конюшни, выбитое стекло в тамбуре и разборки с линейной милицией.
И вот вокзал Самары. Конец весны, душный полдень, только почти неуловимый ветерок тянет со стороны Волги облака. Как и два года назад: все те же мешочники с шоколадом, мороженым и вяленым жерехом. На перроне — броуновское движение под звуки баяна. Одноногий дед играет «Амурские волны», потом видит военных и выдает нетленную «Рио-Риту». Музыка залихватски закручивается, смешивается с хрустом сцепок и лязгом колес. Светлый и грустный пасодобль гуляет по вокзалу и улетает в мглистое небо. Сизая дымка оседает внутри и саднит. Начинается другое время, другая жизнь — вдали от тех мест, где в людских глазах так много бога. И я пока не представляю, как жить дальше, и как понять этот мир, от которого я почти отвык. К Буне подходит женщина с кульком семечек:
— Ой, господи, Володька, ты! Отслужил. К мамке?
Буня мнется и от неожиданности смущаясь, выглядит как тряпичный розовый слон. К женщине присоединяется сестра с золотыми зубами, она в цветастом платье с крупными маками и с кульком семечек в руках. Узнает и тоже радуется.
— Да я сначала тут в Самаре к брату зайду, отмоюсь, переоденусь, а уже завтра при параде явлюсь, — бубнит Буня.
— А я сейчас в нашу Тамбовку еду, прямиком к мамке твоей зайду с такой новостью, выпьем с радости обязательно.
Мы смеемся, потом крепко, по-мужски обнимаемся, прощаясь. Деревенские бабы смотрят на нас и громко рыдают. Буня поворачивается, лихо хватает заплаканную соседку в охапку и начинет танцевать под звуки баяна. Где-то вдалеке летают птичьи крики. Чайки над Волгой кружат в прощальном вальсе.
Поезд замедлил ход, и состав вошел в ущелье. До станции еще минут сорок черепашьей нерасторопности и мерного покачивания. В тамбуре от дыма уже режет глаза, но уходить почему-то не хочется. Говорить тоже. Ни слова. Ранняя тишина, только туманное тусклое освещение отражает в окне припавшее лицо. Бессонная ночь волнений. Кажется, что дома все по-другому: изменился город, изменились люди, изменился век. В новое столетие я въехал в вагоне, пропахшем потом и дешевым куревом. Это произошло в ту самую июньскую ночь пару лет назад. И в этих неожиданностях временного течения теперь изменилось только направление моего движения. Стук колес гулко отражается от скал и уносится сквозь блеклое мельтешение фонарей в темную рощу, за которой течет Урал. Туда, где набухает массой рой электрических светлячков. Знакомые, родные утренние окна рабочих окраин медленно проплывают под глухой пульс сердца в ушах.
На станции начинается легкий дождь. Дородная проводница опускает лестницу и зычным голосом приказчика объявляет стоянку в две минуты.
