— В любом, да не везде. Прага — это же славянский Амстердам. Составишь впечатления, за просмотр денег не берут ведь. Правда, только в первый раз, — засмеялся он. — Вот тут обычный зал. Вход бесплатный, просто заходишь, к тебе подходят девочки, угостишь их выпивкой и можешь договариваться.
Возле барной стойки шеренгой выстроились разномастные куклы: силикон, ботокс, разноцветные тату. На сцене вяло двигалась под музыку миниатюрная брюнетка в одних лишь трусиках-стрингах.
— Вот это обычный зал, а теперь пошли в вип-зону. Сюда вход уже пятьсот крон, различие только одно. Телка тут полностью голая пляшет, а все остальное также. Ну как, нравится?
Я пожал плечами. В клубе от красной подсветки резало глаза, висел дым коромыслом и было явно тесно. Мы вышли на улицу, и я жадно дышал полной грудью.
— Отойди, а то заденет, — дернул меня Денис.
Из лихо подрулившего «Форда» вывалился длинноволосый человек, расплылся в улыбке и размазался рядом с входом в сутулом полуприседе, почесывая нос. Потом встрепенулся и пошел к входу.
— Это Фиоренцо, — местная знаменитость. Итальянец. Богатенький Буратино. Был. Еще полгода назад имел достаточно большую коллекцию дорогих автомобилей — «Феррари», «Майбахи» и прочие уникальные тачки. Сейчас вот ездит на такси, практически живет тут. Проторчал все. На «белом» он. Плотно и бесповоротно. Не знаю, сколько еще протянет. Его поначалу тут облизывали и разводили по полной и на выпивку, и на шлюх, а теперь уже через губу разговаривают, поиздержался итальяшка.
— А тебе как тут? Целое лето в борделе, да еще на глазах люди катятся по наклонной?
— Честно? Я все это ненавижу. Тут людей не встретишь. Но зато есть один плюс.
— Да? И какой же?
— Мозги после этого на место встают. Перестаешь верить в сладкие сказки о чудесных Золушках и удивительных способах проснуться однажды сказочно богатым. Вот оно всё дерьмо — как на ладони, хоть весь обмажься. Сам о себе не позаботишься, никому ты не нужен. Главное, верить, что сам ты можешь многое, главное, верить и постоянно учиться. У меня вся семья не пойми как жила всю жизнь, и я повторять эту жизнь точно не буду.
Я распрощался с Денисом, и он зашагал обратно в направлении Вацлавской, а я вниз по улице пошел в отель. За двести метров от клуба я услышал какой-то шум на входе. Двое крупных черных ребят выводили под руки итальянца, он что-то бессвязно говорил им. Они двинулись следом за мной, и как только вышли из блеклого фонарного светлого круга, один из вышибал ловко вытащил у Фиоренцо кошелек, а другой двумя четкими ударами в живот и по лицу уложил его на мостовую. Пару раз сильно пинув по голове, пара грабителей вернулась в клуб, а я решил расшевелить итальянца. Глухой, полудеревянный звук мощных ударов застыл на слуху, лишь бы был в сознании. Итальянец лежал без движения лицом вниз. Пульс уже не прощупывался.
Я превратился в полусогнутую тень и ушел из ночного переулка. Набрал из автомата номер полиции, сообщил о произошедшем убийстве и ушел. Иначе первый подозреваемый, кутузка, нервотрепка и прощай, вылет домой. В номере удалось поспать часа два, а потом в тишине, в теплых винных запахах, оставив пустое место рядом со свернувшейся в одеяле фигурой, я встречал рассвет над старыми крышами. Скоро собираться в очередную безрадостную дорогу.
Наши мысли крылаты, как и наше бесконечное парящее одиночество, оставаясь навсегда вписанным в облака, свинцовую гладь рек, озер и сумеречный горизонт. Возникшие из ниоткуда, наши спутники постоянно кружат и жалобно кричат, стоит лишь темноте спуститься на землю. Они суетливо вьются в чернильном небе, выхватываемые прожекторами возле театра Дворжака.
Мы мало говорим, почти молча ходим рядом, но в безмолвии мы сразу чувствуем, что где-то рядом необыкновенная сила — Любовь. Она над нами, вокруг нас, и мы сами. Каждый из нас ведь творец, если в нем есть любовь.
Моя густая августовская Прага. Твои золотые волосы и небесно-голубые глаза, твое жеманное кокетство брюнетки и порабощенные золотым дублоном мостовые. Твоя тонкая кость и легкие движения гоу-гоу на подмостках, едва уловимый белый налет на цветах и алые пятна на белоснежном фаянсе сантехники, пришедшие на смену кумачовым стягам… Здесь давно в центре стоит пустой дом с невероятно любезным кафе «Кафка» и все так же как и триста с лишним лет назад гремят и цокают конные экипажи. Но дом пуст, в нем не осталось ничего. Об этой пустоте как-то напрочь забыто в истерическом смехе с соседнего переулка. Забвение тяжелого сердца и мольба любви в суженных до иголочного ушка зрачках.
