Откуда залетели наши мысли и одиночество? Из каких бескрайних просторов? Вряд ли будут ответы, ведь они вернулись из бесконечности и в нее же стремятся. Ниоткуда. Это банальная жизнь по соседству со смертью и ангедонией целого поколения. Поколения Фомы. Поколения сомневающихся, ищущих и находящих. Поколения, которое наблюдало жизнь в триплекс БТР, идущего по развалинам разбитых войной городов. Его глаза видели страдание, меч, кровь. Теперь перед ними только пьяные дети, которые никак не возьмут в толк, что каждый из них и свет, и мир. Быть может, только причастившиеся своим солено-железным вкусом на губах и братской кровью хотят заключить весь мир в объятия невозможной любви, взлелеяв где-то глубоко внутри свое небольшое, но такое теплое личное солнце.
Моя нежная августовская Прага, твоя единственная пустующая по ночам улица Парижская выставила щиты высоких ценников и убила в своих стенах мрачное пиршество. Глиняный Иванушка родился именно здесь, хотя у мостовых Праги очень сложно допроситься чавкающей жижи.
Гораздо проще вылепить человека из обрывков денег и отравленной слюны, и он оживет. С присущей ему легкостью папье-маше проглотит последние остатки не только внутреннего света в каждом, но и последние остатки разума. На это смотрю я — философски-грустный прохожий, ощетинившийся стеклами «авиатора», рюкзаком и фотоаппаратом. И больше всего мне хотелось бы внезапно, в один момент, перенестись в другие географии, где несоразмерно спокойнее, но не могу…
Здравствуйте, Олимпийский мишка улетел и остался в моем родном восьмидесятом. Он превратился в сказочную русскую козу-дерезу, которая видела кровь братьев на скотном дворе, нанюхавшаяся ее до одури, словно вся Прага этими чудесными розами с белым налетом на Вацлавской.
Сказочная серая скотинка. Ведь именно она, неожиданная и наглая, но воспитанная годами, брошенными псу под хвост, упрямая коза ударила когда-то рогами под дых это чудище из самодельного картона, не только пообещав, но и войдя в самую жаркую и смрадную глотку.
В этом разверзшемся чреве обозначится цикличность невеселых историй прошлого: мы так и будем собственной, такой же, как у того грустного, но счастливого парня- Мессии, кровью смывать свои же собственные погоню за счастьем, взлетами, светлым «завтра на пенсии» с ощущением привязанности к ненужным, не считающим ваших земных лет вещам. Будут становиться, видимо, витринно, бронебойно-стеклянно крепче умы и, наверное, никогда не обесценятся души, которым и правда никогда и никто не прикрепит ценника. Все исчезнет. На дне останется только любовь, вываренная на жарком пламени, кристализованная печаль и тихая светлая радость.
Удивительные и тихие места города-романтика, молчаливая покоренная муза, такая земная и необыкновенная жизнь, скротечная, зачастую бессмысленная. Вчера был дождливый вечер, когда все шпили соборов стали черными, а через стекло было так здорово фотографировать заплаканный город. Но играли кларнет и банджо, снова и снова лилось моравское, и там не было места каким-то сантиментам, а тем более слезам. Сегодня утром город отмыт облаками до блеска, эта легкая небесная взвесь отражается в окнах, очистились от мелкого мусора мостовые. Возле реки ни души, только птичий гомон на волнорезах и галдеж. Можно покидать хлеб прямо с набережной со спящими пароходами. Вот и наша «Шумава» задумчиво покачивается на волнах. На ней мы пару дней назад грустно ходили кругами под мостами и порой останавливались в шлюзах, смотрели на новую эпоху черного блюза. Начинался новый день, и наступало новое время. Наши лица отражались в речной ряби, и вода уносила отражения. Мы тоже стали лучше, мудрее и чище.
Утром мы молча едем в аэропорт. Нервные движения и очень редкие слова в полупустом баре. Потом неторопливые шаги по телетрапу и многотонная тяга двигателей поднимает наш аэробус над серой пылью жизни и наших отношений, оставляя утренний город далеко позади.
Теперь лишь беспокойные птицы над спящими крышами все так же кружат в молочно-белом течении и разрезают крыльями пастеризованное одиночество. Их по-прежнему хорошо видно в открытые люки танков…
