Мы остановились недалеко от бывшего здания министерства внутренних дел рядом с парком и детской площадкой. «Любовь есть любовь» гласила надпись на гофрированном заборе, сразу за которым возвышалась громада полуразрушенного здания. Снизу было хорошо видно место попадания авиабомбы. Она оставила рваную дыру в крыше, собрала все перекрытия и рванула внизу, обрушив сразу целый угол. Вторая уничтожила пристрой и выбила все стекла. Сносить строения не стали, обнесли оградой и оставили молчаливым памятником. Я медленно шел вокруг и чувствовал химический кисловатый запах взрывчатки, который въелся в стены вместе с копотью и спустя пятнадцать лет так до сих пор и не выветрился. Меня снова накрывало влажным хмурым небом, и находиться рядом со следами войны стало решительно невозможно.
Катастрофа несовершенства, злодеяния современных инквизиций — я пытаюсь осмыслить процессы внутри временного кокона на площади перед собором святого Савы, куда таксист меня увез от разбитого войной центра города. Я не обращаю внимания на попрошаек-цыган и заразительный громкий смех молодежной компании неподалеку. Передо мной теплая серая плитка соборной площади и ветреное солнце в отблесках купола.
«Непознати борац» — родственное звучание, но какой параллельный, скрытый смысл. Конечно же, он неопознан, неизвестен и почти забыт. Но в современном зеркальном лабиринте этот боец по-настоящему непознан.
Непознанный боец — это отчаянная попытка сделать добрее себя, врага и весь мир. Это нелепые записи на грязном листке от ощущения близости космоса к тебе, а тебя самого к вечности. Это попытка спастись не только физически, но и глобально из серой толщи спрессованной золы, которая сыплется с неба каждый день в ежедневном дыму пожарищ.
Непознанный боец — это одинокая вечность в попытках найти прежнюю радость. Это попытка счистить ржавчину с сердца и попытаться раздарить его по кусочкам. Берите, не жалко. Но вокруг по-прежнему лишь серая, бесприютная зима и никому не нужная настольная лампа в бессонном разуме.
Непознанный боец — это мы с тобой, потерявшие горизонт посреди картофельного поля. Мы постоянно учимся, хотим преодолеть звуковой барьер своих возможностей, но понимаем, что предназначение туманно от дыма современных костров в зазеркалье, многократно умножающем их жар. Удушливое пекло в оранжевых сполохах, запутанных и заросших тропах, где мы обязательно всё поймем и выберемся. Мы обязательно должны выбраться.
На колокольне собора святого Савы просыпается набат. Басовитый гул, словно проверяя готовность пространства, безродным рокотом пролетел между домами и растаял вдали. Будто убедившись, что мир готов, звонница заговорила раскатистым звучанием, которое тут же слилось где-то в зените в единую бронзовую взвесь тысячи голосов, среди которых уверенно лидировал один жизнеутверждающий, пробуждающий мир, радостный благовест.
Я застыл в растерянности и растворился в звуках. На сером граните появились несколько темных соленых клякс, которые были тут же растерты ботинком. Я медленно двигался в сторону машины, почти бесшумно сел, превратившись в тихий силуэт за спиной водителя. Он больше не задавал вопросов и молча вез куда-то за город.
Я опять вспоминал деда. «У нас была молодость и была война. Она кончилась и наступила жизнь, но многие этого так и не поняли. Они остались на войне в своей молодости, а жизнь прошла мимо, пролетела — глазом моргнуть не успели», — как-то сказал он. Я чувствовал жизнь и ее течение сейчас за городом, стоя на возвышенности над Дунаем. К монастырю тянулась вереница машин, спешили люди, река людей, гонимых проблемами, бременем забот, они стремились всплыть из глубин своей жизни поближе к солнечному свету. Внезапно стало очень тихо, замолчали птицы. Подняв голову к небу, я увидел четырех орлов, которые непостижимой мыслью парили высоко в прозрачной всеохватной бездне. Они спустились ниже, но потом вновь взмыли и скрылись из глаз. Зазвонил телефон. Это была Лена, которая сообщила, что они с подругой проснулись и готовы к прогулке.
Водитель оставил меня недалеко от хостела, получил деньги и со словами «живела Русия» лихо сорвался с места в транспортный поток. Подруги ждали меня на выходе, и я повел их в старую крепость, на то место, откуда открывается незабываемый вид на слияние рек. Они что-то без перерыва щебетали, то и дело фотографировались и отправляли снимки в социальные сети, собирали лайки, читали комментарии и смеялись. Выйдя из парка, мы спустились на Скадарскую улицу, где средний возраст местных кофеен перевалил за столетие. Тающая во рту телятина, залихватская, но грустная сербская лирика под баян и гитару. Я улетаю уже утром. Ксения просит меня прислать фото аэропорта, и я обещаю это сделать. Война давно кончилась. Идет жизнь: рядом, вокруг и внутри нас. Быть может, это ее самые счастливые и запоминающиеся моменты. От осознания этого мне становится легко. Мы выходим из ресторана и сливаемся с праздной вечерней толпой на бульваре. Нам свободно и радостно.
