Друзья приглашают меня позавтракать свежей выпечкой с кислым молоком в ближайшей пекарне, в столь ранний час они уже открыты. Мы выходим в морозное утро из подъезда и занимаем столик в небольшом заведении в ста метрах от входа в хостел. Бурек с мясом только из печи восхитителен. Эрхан кусает пирог, закрыв глаза от удовольствия. «Как хорошо, что в Сербии кругом такие пекарни. В Стамбуле рано утром сложно найти такой свежий и вкусный бурек». Мы сосредоточены на еде как пилот самолета бывает сосредоточен на приборах. Как только последние куски улетают с тарелок, голос подает Эрсин:
— Так интересно. Мои предки были военными и принимали участие во всех войнах с Россией. А прапрадед и вовсе был призван в армию, но не успел сделать ни одного выстрела. Они все просто замерзли в горах. Мы кутаемся в теплые куртки, а тебе здешний адский мороз вроде как нипочем? Почему так, мы же оба люди?
Мне становится смешно:
— Эрсин, ты просто не был в это время в России. По нашим меркам сейчас здесь никак не зимняя температура. А вообще на морозе люди лучше сохраняются. Да и ум хорошо держать в холоде.
Мы просим счет. Завидев деньги в моей руке, приятели начинают дружно громко протестовать. «Нет, нет, мы не позволим тебе платить. Ты наш друг, и нам приятно сегодня тебя угостить. Давайте выпьем еще кофе по-турецки».
За десертом мы рассказываем друг другу о повседневной жизни. Эрхан сокрушается и говорит, что все верующие мусульмане поддерживают действующий политический режим в Турции из-за его базы на традиционных ценностях, но они почему-то не замечают очевидных вещей. Эрхан опускает взгляд к полу: «Мой отец продал дом, в котором мы с братьями выросли. Наше семейное гнездо. Он сделал это только потому, что иначе ему было нормально не прожить, даже несмотря на нашу помощь». Меня опять называют Профессором и приглашают в Стамбул. «Если ты приедешь, мой дом для тебя открыт, я покажу тебе лучшие места», — подводит черту под нашим общением Эрхан.
На выходе из пекарни решаю остаться в одиночестве на утренней улице и пройтись по городу, пока не очень многолюдно и уже ощутимо тепло. Я двигаюсь к началу пешеходной зоны, над которой уже разносится мелодия аккордеона и гитары. Двое колоритных стариков с благородными седыми усами исполняют попурри из народных мелодий, и вокруг них уже собрались небольшие кучки праздных зевак, кто-то пытается танцевать, ловит ритм и утопает в раннем голубином облаке. Город просыпается быстро: вот на угол дома, где ранее располагался ресторан «Царь Александр», выкатился на своей безногой тележке с грязными колесами калека недавней войны, на чьем лице навсегда запечатлелась нервная дрожь контузии, возле него с куском пиццы остановился какой-то знакомый и завел разговор. Чуть поодаль расположилась старушка, которая кидала по одной крошке хлеба молодой сизарихе, заставляя ее исполнять замысловатый танец. Каждый камень в этой отполированной миллионами подошв брусчатке помнит любую из тех двадцати двух бомбардировок, которые обрушились на Белград за все современные войны. Над гранитной безмолвной памятью было все такое же бездонное небо, приходили и уходили люди, неторопливый пейзаж все так же проплывал по радужке глаз, устремленных в невеселую даль поверх течения такой непростой, но вечно воскресающей жизни. А человек все так же, по-прежнему был потерян между шершавых городских стен, один на один со своей судьбой. Этот человек прятал седые пряди в толщу пухового платка и смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Я протянул старушке деньги. Голубица перестала плясать. Вослед полушепотом раздалось: «Спасибо тебе большое, сынок».
