Она подсела ко мне, дотронулась до руки, потом погладила по плечу, по голове.
– Эй… эй… Все кончилось, слышишь меня? Всё, нет его. Он поверил, он ушел!..
– Да, – с трудом выговорила я, – да…
– Кто напугал-то? – с тревогой спросила Татьяна Геннадиевна. – Кто, а?
Она склонилась и обтерла мое лицо тряпкой, которую мяла в руках. Пахну́ло кислым творогом, и я как оттаяла. Вот уже пальцы ощущают холод ступеньки. Вот уже можно голову повернуть в сторону окна. Вой сирены стих.
– Взяли его? – с волнением спросила я. – Выгляните кто-нибудь, взяли? А?
– Да я не вызывала полицию, Галь, – тихо сказала Лиля, испуганно посмотрев на Татьяну Геннадиевну, нависавшую над нами.
– Как?! Там же ревела сирена!
– Это случайно вышло. Может, там полиция, может, «скорая помощь» – я не знаю. Но я точно не вызывала. Это фонарик, видишь? Обычный фонарик!
Она показала мне «кнопку SOS».
– Ну, он не очень яркий, правда, – сказала Лиля, – поэтому я в него Ларискиным светила. Круто вышло, да?
Я привалилась к ее худенькому плечу и закрыла глаза.
– Я чуть не умерла, – выговорила я. – Мне никогда в жизни не было так страшно!
– Он ушел, его больше нет!
– Маньяк какой был? – заволновалась Татьяна Геннадиевна. – В полицию надо звонить, девочки! Прямо сейчас!
– Нет, Лиль… Когда ты пропала…
Лилька издала сдавленный звук.
– Галь, слушай… – Она всхлипнула и прижалась губами к моим волосам. – Прости, я… я вообще не из-за тебя убежала! Наташка с Катей не пришли, но я не из-за них! Я бы тебя дождалась дома, Галь… Но это, понимаешь… Из-за конверта.
– Потом болтать будете! В полицию звонить надо! – перебила Лильку Татьяна Геннадиевна и вдруг вскрикнула: – Ах ты, я ж творог не выключила, небось все уже на плиту вылилось!
Она заковыляла к двери, а Лилька, прижавшись ко мне, продолжила торопливо шептать:
– Понимаешь? Я вроде как и не помнила об этом. Ну сделала и сделала. Забыла вроде. А оно под кожей сидело. Как клещ, знаешь? Голову ему оторвали, а он все равно под кожей. И как ты сказала, что я… ну это… В общем, мне так прямо плохо стало. Хотелось в угол забиться. Мне стыдно перед тобой было. Галь! А ты… не знаешь, как перестать быть воровкой? Можно же как-то?..
Я вдохнула полной грудью. Все старое исчезало. Появлялось что-то другое, и это другое требовало заняться им немедленно. Если бы я могла, я бы улыбнулась. Воспоминания пока еще сковывали мои губы, мои щеки, мой взгляд, но говорить уже не мешали.
– Или вором нельзя перестать быть? – нервно повторила Лиля.
– Можно. Надо признаться. И быть готовым выслушать то, что тебе скажут.
– А прощения надо просить? – спросила деловито Лилька, и в этот момент так смешно, по-детски, наморщила нос, что я все-таки улыбнулась.
Его поймали. Этого дядьку. Оказалось, что он сбежал из сумасшедшего дома.
– Настоящего сумасшедшего дома, – повторила Лилька.
И мы с ней вместе подивились тому, что вроде бы ходишь-ходишь по городу, знаешь, что в нем есть музеи, театры, клубы, библиотеки, школы, больницы, но вот что есть дом для людей с умственными отклонениями или нарушениями психики – не приходит в голову. А он есть. Даже не очень далеко от нас находится. Три остановки на метро в сторону центра.
Родителям Лилька призналась. Сразу, как приехали. Обрадовала, так сказать. Но папа вообще никак не отреагировал. Взяла и взяла. «Мало карманных даем», – решил он.
Но Евгения, конечно, спуску Лильке не дала.
– Если я брала еду без спроса, мои родители называли это «воровством», – холодно сказала она. – Как ты думаешь, что бы они сказали про конверт?
– Мам, я…
– Зачем тебе были нужны эти деньги?
– Белье купила, – помогла я Лильке. – Понимаете, ей очень хотелось лифчик купить. Вот она и взяла без спроса. Хотя это неправильно.
– Но почему ты мне не сказала? – продолжила Евгения, посмотрев на Лильку. – Пошли бы и вместе купили.
– Я боялась, ты не разрешишь… Папа сказал: мне еще рано.
– Почему не разрешу, что я, такой тиран? – вдруг спросила Евгения.
И снова в ней проглянуло то, что всегда мне нравилось: естественная прямота. «Сделать вам кофе?» – «Нет, пусть Галя сделает». Она никогда не стеснялась говорить правду.
Мы с Лилькой промолчали.
Евгения нервно хмыкнула:
– Слушайте, в любом случае это не повод!
– Мам, прости, – жарко заговорила Лилька. – Я крепко-крепко теперь знаю, что больше не буду. Понимаешь, это похоже на клеща. Очень неприятно. И даже больно.
Я видела, что Евгения борется с собой. С той собой, которая вычеркивает строку за строкой в Лилькином эссе, заставляет ее держать открытой двери комнаты, знает все пароли. Мне пришло в голову: она и правда выглядит тираном, особенно в глазах психованной Лильки, но кажется, она не знает точно, как должна вести себя мама, и на всякий случай ведет себя строго. Очень строго. Чересчур. (Хотя, когда Лилька пропала, некоторые методы Евгении мне очень захотелось одобрить. И вообще, Лилька не такой уж зайчик.)
Но та Евгения, искренний тон которой мне всегда нравился, как будто просекла: сейчас какой-то важный момент. Момент, когда можно вернуть Лилькино доверие.
– Лиля меня очень выручила, – вступила я, – вчера в подъезде…
