– Нет, я свое слово скажу, – продолжала тетя Лили. – Это безобразие. Старый изувер. О, я знаю таких, как он. Его еще поймают. Не удивлюсь, если в Гайд-парке[78]. – Она как раз проходила мимо столика в прихожей и взглянула на письма. – Для меня ничего нет? Конечно, нет. И зачем я только спрашиваю? Если б письмо вообще было, то давно бы пришло. Но, казалось бы, раз человек притворялся другом, уверяю вас, просто другом, не больше, чем другом, он бы уже написал. Но ни строчки, и все сходится. Притворялся другом, а этот старик притворяется судьей, хотя с ним все стало ясно, стоило ему взглянуть на бедняжку Куинни. У меня болят ноги, они раздулись, как воздушные шары, я надела свои самые старые туфли, но это не помогло.
– Поднимайтесь наверх и ложитесь в постель, моя дорогая, – сказала мама.
– Я не хочу в постель, не хочу лежать ровно и ждать темноты, о, бедная Куинни, – продолжала тетя Лили, – но какая скотина этот судья, дайте мне посидеть у огня и выпить чашку чаю.
Она прошла в гостиную, потрясая кулаками, и папа вполголоса произнес:
– То, что она говорит, весьма разумно. Настолько разумно, что, полагаю, нам удастся добиться того, чтобы ее сестру помиловали.
– Благослови тебя Господь, ты так добр, – сказала мама. – Роуз, принеси отцу чаю в кабинет. – И она пошла слушать тетю Лили.
Папа водил рукой по лбу и в самом деле выглядел довольно старым.
– Что ты хочешь к чаю, папа? – спросила я.
– Гренки с анчоусами, – ответил он. – И попроси Кейт заварить чай покрепче. Крепче, чем нравится твоей маме. Мы в Ирландии пьем очень крепкий чай. Утром после моего ухода мне приносили какие-нибудь новые книги?
– Да, три, – сказала я. – Одна из них – та французская, из-за которой ты злился, что она никак не придет. Мама положила их тебе на стол.
На кухне я рассказала обо всем Кейт, и та принялась ворчать. Когда в доме случались неприятности, она сразу ополчалась на слуг, которые присматривали за папой и мамой в детстве. Всю эту неделю она честила давно умершую шотландскую няньку, которая испортила маме аппетит, подавая ей к каждой трапезе сало и заставляя его съедать, хотя оно успевало прогоркнуть. Сейчас она сказала:
– Ваш папа хочет чай без молока, да такой крепкий, что впору целый час настаивать, а чего он в самом деле хочет, так это чтобы кто-нибудь заварил его ему так, как он любит, лишь бы угодить, не заботясь о его желудке. В Ирландии небось полно таких бессовестных подхалимов. А паштет из анчоусов слишком остр для такого худого господина, но, к сожалению, его приучили к нему с детства.
Когда я принесла папе поднос, он читал французскую книгу, которая пришла утром, склонившись над страницами, словно изнемогающее от жажды животное на водопое. Взгляд, который он обратил ко мне, не был равнодушным – все-таки он считал крайне важным донести до меня истину, – но в этот момент он вряд ли осознавал, кто я такая. На моем месте мог стоять кто-то из его слушателей, к которым он обращался накануне вечером или собирался обратиться следующим вечером, или любая из двух других его дочерей. Но он с абсолютной уверенностью сказал:
– Французы делают единый налог более логичным и понятным, но единый налог есть единый налог, сам себя он не введет, он не принадлежит к концепциям, которые утверждаются как само собой разумеющееся. Вот увидишь, множественное налогообложение станет одним из главных инструментов, благодаря которому человечество добровольно пойдет в рабство к государству.
Он погрузился в состояние жестокого умиротворения, какое приносили ему размышления об обреченности этого мира. Я оставила его и пошла в гостиную, где тетя Лили с особой страстностью описывала судью, и мама сказала:
– О, пожалуйста, только не при Роуз.
Потом в дверь постучали, и вошла Кейт, но не успела она заговорить, как ее оттолкнул какой-то мужчина. Мама спросила, что ему нужно, но он не ответил и молча встал, глядя на макушку тети Лили, только и торчавшую над спинкой кресла, в которое она забилась. Она не обернулась посмотреть, кто пришел, а пристально разглядывала чаинки на дне своей пустой чашки. Очевидно, она помнила, что мама решительно не одобряла этот способ гадания, и улучила момент, когда та отвлеклась.
– Что вам нужно? – снова спросила мама мужчину.
Он вертел в руках фуражку, а потом ткнул ею в сторону тети Лили.
– Это шофер мистера Филлипса, – произнесла я.
Тетя Лили поставила чашку и начала было поворачивать голову, но сдалась глубокой усталости и протянула:
– А, это ты, Джордж.
– Я пришел сказать, что, надеюсь, вы не вините меня за то, что я рассказал правду, – произнес он.
– Нет, Джордж, я тебя не виню, – ответила она. – Ты находился под присягой, ты не родственник и должен был говорить правду. – Она тихо заплакала, прервавшись, только чтобы добавить: – Как по мне, так над тем домом висело какое-то проклятие, я не знаю никаких причин, по которым мы все не могли бы жить в нем счастливо.
Джордж стоял, сжимая фуражку, и наконец сказал:
