Пару раз тетя Лили казалась слабой и жалкой, но это раздражало не так сильно, как моменты, когда она чувствовала в себе силу и упивалась ею. Тогда ее склонность к лингвистическим причудам становилась невыносимой. Ничто не звалось собственными именами. Деньги превращались в чистоган, их отсутствие – в карманную чахотку, игрушки – в цацки, голова – в котелок, а если кто-то из нас шумел или шалил, то она называла это «стоять на ушах». Подобно японской поэзии, ее выражения требовали тщательного перевода на тот же язык, на котором она их произносила. Но, в отличие от японской поэзии, речи тети Лили не была свойственна лаконичность. Изо дня в день мы оказывались перед задачей, сравнимой с переводом длинного романа, и не могли от нее отказаться, потому что быстрый взгляд тети Лили сразу подмечал, когда кто-то отвлекался, и она принимала это за холодное осуждение. Она постоянно предлагала уехать от нас и однажды так и сделала. Ей пришло письмо – не то, которое она ждала, но все равно очень радостное для нее – от давней подруги, и та спрашивала, как будто они виделись не далее чем на прошлой неделе, не может ли чем-то помочь.
– Подумать только, мы не виделись долгие и долгие годы, со времен нашей юности, – сказала тетя Лили, и прозвучало это довольно абсурдно, потому что она вовсе не была старой, ей было слегка за тридцать. – Мы вместе работали в одном заведении, в одном славном месте, я никогда бы оттуда не ушла, но они несправедливо поступили по отношению к Куинни, и она проявила характер, и они разозлились, и нам пришлось уйти. Но я всегда жалела, мы с этой девушкой были не разлей вода, всегда вместе хихикали, и все над нами подшучивали, потому что ее звали Милли, а меня – Лили. Милли и Лили, понимаете. Ах! – воскликнула она. – Нет ничего лучше дружбы. – Она порылась в памяти в поисках какого-нибудь подходящего избитого афоризма, но безуспешно. – Говорят, лучший друг человека – это собака, но любой предпочел бы просто иметь обычного друга. – Вот и все, что пришло ей в голову.
Теперь Милли была замужем, ее муж держал славный маленький паб на реке, и она горячо просила, чтобы Лили приехала к ней погостить; и именно так Лили и поступила, объявив, что ее не будет четыре дня. Настало дивное время, когда мы почти не разговаривали, часами занимались музыкой и чувствовали себя словно на каникулах.
Но через три дня тетя Лили вернулась, не забыв упомянуть, что она как фальшивый пенни, от которого никак не избавишься. Хотя Милли была так добра, так добра, с этим ужасным делом еще не все закончилось, и тетя Лили постоянно думала о том, что, пока ее нет, может прийти полицейский и сообщить о каком-то новом капкане для Куинни, а ее не будет рядом, чтобы спасти сестру, заручившись поддержкой папы и мамы с их восхитительным коварством, чтобы днем опереться на папину аристократичность, которая давала привилегии, а вечером – на мамину суровую нежность. Родители сделали из ее возвращения маленький праздник и вновь взвалили на себя свое бремя. Однако, справедливости ради, с их стороны это было не только самопожертвованием. Однажды я сказала маме:
– Какие вы хорошие!
Но она с досадой ответила:
– Глупости, тетя Лили – такое чистое создание, что, при всей ее назойливости, ее присутствие освежает дом. О, дело не только в этом. Я глубоко ее уважаю. Она такая честная.
– Честная? – переспросила я. – Но разве папа не повторяет ей все время, что она не должна лжесвидетельствовать, чтобы спасти свою сестру?
– Да, повторяет, – согласилась мама. – Но она все равно рассказывает каждому встречному, что не может поверить в глупость полицейских, которые воображают, будто Куинни посмела бы хоть пальцем тронуть Гарри, и что за всю свою семейную жизнь они не сказали друг другу ни одного грубого слова, уж она-то знает, ведь она жила с ними с самого медового месяца. Но я надеюсь, что ты не станешь осуждать ее за это. Все так сложно, дорогая, ты должна попытаться понять. Для тебя ложь всегда должна быть под запретом, но, если лгут другие люди, у них часто есть на то веские причины, и ты должна просто отметить про себя их ложь и больше об этом не думать.
– Но как же так? – спросила я. – Почему мне должно быть стыдно лгать, а им – нет?
– Ну, им тоже надо понимать, что лгать стыдно и что поступать так не следует, но тем не менее, если они все-таки лгут, ты не должна осуждать их, потому что, скорее всего, будешь заблуждаться.
– Но, мама, ты говоришь какую-то чепуху, – возмутилась я. – Лгать либо стыдно, либо нет!
– Нет, нет. Ты рассуждаешь так, словно это арифметика. И не повышай голос. Ты слишком часто визжишь. Конечно, дорогая тетя Лили не очень щепетильно относится к правде, и нам бы хотелось, чтобы это было не так. Но что бы она ни говорила чужим людям, передо мной и папой она никогда не притворяется, что ее сестра невиновна. Хотя ей наверняка это дается очень нелегко.
– Почему она так поступает? – спросила я. – Потому что чувствует, что не может лгать людям, которые ее приютили?
Мама замялась.
