– Нет. Вряд ли дело в этом. Если честно, я не уверена, что она чувствует что-то подобное, но то, что испытывает она, гораздо лучше. Она хочет, чтобы существовало на свете хотя бы одно место, где она может признать, какова Куинни на самом деле, и сказать, что, несмотря на это, любит ее.
– Но какая от этого польза вам с папой? – спросила я. Я была не настолько глупа, чтобы не догадываться об ответе, но мне хотелось узнать, какое чувство или мнение разделяли друг с другом родители.
– Ну как же, это значит, что она искренне любит Куинни, – ответила мама. – В ее чувствах нет никакого самообмана. И тебе хорошо бы об этом не забывать. Кроме того, – добавила она, – тетя Лили очень храбрая. Она никогда не выражает беспокойства по поводу своего будущего, хотя у нее нет ничего. В «Лаврах» ей не платили никакой зарплаты, только выделяли немного карманных денег, и, полагаю, это было вполне естественно, ведь они собирались всю жизнь давать ей крышу над головой. Но сейчас все, что у нее есть, – это несколько фунтов в сберегательном банке и те драгоценности. Наверное, ужасно не иметь за душой ничего, абсолютно ничего.
Серьезность ее тона меня озадачила. Я всегда считала, что мы и сами находимся в таком же положении и что мы к нему привыкли.
Должна признать, что по мере того, как приближался суд над Куинни, мы все-таки погружались в тяжелые для нашего юного возраста переживания. Наши мысли все больше занимала сама Куинни. Мы видели ее безразличной и неподвижной, словно шахматная фигура, снятая с доски, – черной королевой, заключенной в тесную камеру, которая была слишком мала для того неистового чувства, что накрыло Куинни, будто огромный куб. Не оставалось сомнений, что ей предстоит оказаться в еще меньшем пространстве, чем ее камера. Когда папа привез тетю Лили домой с первого слушания по худшему обвинению, он сказал маме, что об оправдательном приговоре не может быть и речи, потому что показания шофера Джорджа не оставляют никаких лазеек. Мы расстроились, но не из-за Куинни, ибо она казалась нам просто шахматной фигурой, черной королевой, окутанной злой дымкой и заключенной в маленькую камеру, персонажем, сошедшим со страниц жутких сказок братьев Гримм, которые мы, когда были маленькими, дважды выбрасывали из своей детской с криками, что нам подсунули грязную литературу, неподходящую для детей, потому что тетя Теодора дважды дарила их нам на Рождество. Наше чувство, что Куинни ненастоящая, еще больше усилилось с тех пор, как мы узнали – точно не уверена как, потому что газет мы не читали, – что причиной трагедии Филлипсов послужило желание Куинни сбежать от мужа с неким мистером Мейсоном, клерком из жилищной конторы, которая занималась всей недвижимостью кузена Ральфа в нашем районе, в том числе и нашим домом. Нам казалось странным, что кого-то шокировало намерение Куинни бросить свою семью; мы считали, что для Нэнси это было бы только к лучшему. Но нас поразило, что она избрала своим возлюбленным мистера Мейсона, которого мы довольно хорошо знали, потому что мама часто брала нас с собой, когда торжественно и намного позже оговоренного дня ходила платить за аренду. Это был высокий худощавый молодой человек с по-детски свежим цветом лица и маленькими усиками, мы прозвали его лакфиолем[77] и совершенно не понимали, что она в нем нашла. Мэри напомнила нам, что средневековые королевы и дамы, жившие в замках, иногда влюблялись в своих пажей, которые, если верить книгам, всегда напоминали девочек. Но Куинни не вписывалась в стандарты рыцарской эпохи, мы видели ее скорее ведьмой из тех, что жаждут клубники зимой или самого длинного пера из хвоста скворца, живущего в третьем гнезде под карнизом веранды дворца великого визиря, и полагали, что ее, как ведьму, поглотит пламя. Кроме того, в глубине души мы знали, словно читали об этом в еще не вышедшей газете, что самое худшее с Куинни не случится. Мы думали, что все сложится хорошо. Но не могли быть в этом уверены, и, так или иначе, что-то с ней все равно должно произойти, а значит, тетя Лили огорчится, и мы заранее огорчались из-за нее.
