– Право, Пеннингтон, да это почти эпиграмма, – сказал папа. – Ты делаешь успехи. Но больше всего я доволен тем, что ты выгравировал мой портрет в разуме своего дяди; и мне даже нравится думать, что ты использовал для этого весьма ядовитую кислоту. А сейчас слушай, я написал памфлет о суде над Куинни Филлипс. Я рассказал про суд так же, как и тебе только что, но пишу я гораздо лучше, чем говорю. Этот памфлет не хуже всего, что написал Свифт. Его не будет обсуждать весь Лондон, но его станет обсуждать вся Флит-стрит[83], что даже лучше. Я не говорил, что Куинни Филлипс невиновна, потому что это не так. Но рассказал, что ее слуги дали настолько вызывающе ложные показания против нее, что даже моя маленькая дочь поняла бы, что они лгут; и что судья чуть не падал с кресла, кровожадно подстегивая их к очередному лжесвидетельству. Я рассказал, как этот старый сатир изо дня в день неистовствовал против того, что уничтожило и его, и что, если Куинни Филлипс повесят, она станет жертвой судебного убийства, ибо то, что происходило в Центральном уголовном суде, когда она находилась на скамье подсудимых, не может называться судом.
– Но послушай, если ты это опубликуешь, то сам предстанешь перед судом! – воскликнул мистер Пеннингтон.
– Да, – сказал отец. – Меня посадят в тюрьму.
Я никогда не испытывала такого восторга. Отец был именно тем, кем мы его считали. Тысяча свечей вспыхнули у меня в голове, по моим венам побежала горячая и ледяная кровь, а глаза мои наполнились слезами. Но когда зрение мое прояснилось, я, к своему удивлению, увидела, что мистер Пеннингтон вместо того, чтобы смотреть на отца, восхищаясь его храбростью, с жалостью смотрит на меня. Я с улыбкой задумалась, с чего бы это. Потом мне пришло в голову, что я понятия не имею, что станет с мамой и со всеми нами, если папа окажется за решеткой. Папа определенно не сможет работать редактором «Лавгроув газетт», находясь в камере; и, хотя мама часто удивлялась, почему мистер Морпурго до сих пор не уволил его, несмотря на то что папа постоянно пренебрегает своими обязанностями, и предполагала, что он либо сильно восхищается папой, либо совершенно не беспокоится за судьбу «Лавгроув газетт», он точно не захочет просто так платить жалованье редактору, который неспособен даже притвориться, что выполняет свою работу. Ни я, ни Мэри не были готовы давать профессиональные концерты, а за последний год мы поняли, что наша уверенность, будто мы сможем обеспечить себе и нашей семье безбедное существование, устроившись на фабрику или в лавку, была ложной. Сквозь доброе лицо мистера Пеннингтона проступила наша мрачная судьба, и мне пришлось заставить себя высоко поднять голову и сказать:
– Мама, сестры и младший брат будут очень горды, если папа попадет в тюрьму.
Что ж, я не лгала. Вероятно, папа поступал правильно, если мог тем самым предотвратить ужасную трагедию, нависшую над тетей Лили и Нэнси. Что же касается принципа, то, разумеется, обречь себя на тюремное заключение ради благого дела – правильно. Я была твердо убеждена в этом, уверенность исходила откуда-то из области грудной клетки, и я могла бы до нее дотронуться; в этом редком случае взрослые не противоречили моим инстинктам, а подтверждали их. Наши учебники истории полны примеров вроде Джона Беньяна, который предпочел, выражаясь языком историков, «томиться в темнице», чем отказаться от своих убеждений. Если папа попадет за решетку, чтобы спасти Куинни, и мы внезапно останемся без средств к существованию, что ж, значит, таким образом мы разделим этот принцип. Какие бы страдания нас ни постигли, они станут мученичеством того же порядка, что и мученичество папы, но все равно меньшим, потому что сами мы во всем ему уступаем.
И все-таки мне было бы легче, если бы папа хотя бы услышал мои слова. Но он продолжал:
