– Однако моим заключением в тюрьму дело не закончится. Я написал второй памфлет, который опубликуют, как только за мной захлопнутся тюремные ворота. В нем я критикую не столько Его честь судью Лудоста, сколько твоего дядю, министра внутренних дел. Помешать распространению этого памфлета не получится. Критика в отношении политика не является неуважением к суду, и я проявил осторожность и тщательно избегал любых утверждений, которые могли бы послужить основанием для обвинения в клевете. Ты наверняка помнишь, что привлечь меня к ответственности за какие-либо из утверждений, сделанных мною в памфлете про Тернера, оказалось совершенно невозможно. Потому что, во-первых, все они были правдивы, а во-вторых, я проявил изобретательность в формулировках, словно одновременно действовал в сфере литературы и на шахматной доске. Как ты понимаешь, общественность узнает, что меня бросили в тюрьму за мои слова о том, что Его честь судья Лудост безумен, и за то, что назвал позором судебный процесс над Куинни Филлипс. В моем втором памфлете будут выдержки из северных газет о происходившем на судах, которые Его честь судья Лудост проводил над другими преступницами в Северном судебном округе в последние несколько недель. Они доказывают, что этот человек безумен. Но я не стану этого утверждать. Я просто скажу, что некие лица, присутствовавшие на судах, довели факты, изложенные в вырезках, до сведения министра внутренних дел. Некоторые из тех судов проходили в твоем избирательном округе, и несколько твоих избирателей тебе о них писали. Вы оба получили письма и подтвердили это.
– Но откуда тебе это известно? – удивился мистер Пеннингтон.
– Я взялся за работу после первого же утра в суде, – ответил отец. – Я выяснил, каким был его последний судебный округ, и послал Лэнгема…
– Как, вы по-прежнему работаете в паре? – с глубокой неприязнью спросил мистер Пеннингтон.
– Весь мир посчитает, что в этом деле он проявил себя гораздо лучше, чем ты, – сказал отец. – Он верит в свободу и доверяет моему слову, а потому отправился на север и по моему указанию нашел правду в местах, где она хранится в кипах и никого не интересует, – в редакциях местных газет. Там были и отчеты, которые ты видел; люди, написавшие тебе и твоему дяде, также обратились в свои местные газеты, с ними удалось связаться, и они до сих пор озлоблены. Должен признать, что некоторые из них – твои политические оппоненты, и я бы не поручился своей жизнью за чистоту их побуждений, но то, что они сделали, служит моим целям.
– Но эти северные суды были совсем не так плохи, как то, что, по твоим словам, случилось в Олд-Бейли! – воскликнул мистер Пеннингтон. – И получилось крайне неловко, дядя выяснил, что ничего не может поделать. Нельзя снять судью с должности.
– Северные суды были совсем не так плохи, как суд над Куинни Филлипс, – согласился отец, – и твой дядя тут действительно совершенно бессилен. Снять судью невозможно, и правильно, иначе мы впадем в варварство, и политиканы попытаются отобрать у людей их свободы. Но позволь напомнить тебе, что каждая фраза во втором памфлете подействует сильнее любых доводов. Все они будут написаны человеком, сидящим в тюрьме, а это всегда производит впечатление на чернь. Я заговорю на правах мученика и получу поддержку значительного количества здравомыслящих граждан, предпочитающих здравомыслящих судей, и огромной армии идиотов, которые верят, будто Куинни Филлипс невиновна. По одним только этим причинам люди поверят каждому написанному мной слову, сделают из меня святого и героя и посчитают твоего дядю чудовищем, а тебя – чудовищем поменьше. Скажем, мистер Брэкенберд будет минотавром, Куинни Филлипс молва превратит в невинную жертву, а ты станешь грифоном – зеркальным, но все-таки чудовищем. Когда Его честь судью Лудоста признают невменяемым, что определенно случится в самом ближайшем будущем, это не лучшим образом скажется на вашей репутации, и, если к тому времени вы успеете повесить Куинни, репутация будет безнадежно испорчена. Этот памфлет – лучшее из всего, что я когда-либо написал в своей жизни, и вы оба не отмоетесь до самой смерти.
– Хотелось бы напомнить, – проговорил мистер Пеннингтон, – что однажды я оказал тебе услугу.
– Не стоит считать ту услугу, какой бы значительной она в действительности ни была, важнее, чем создание конституционного суда, который мог бы уберечь закон от пороков плоти, – ответил отец. – Или, – добавил он, спохватившись, – важнее, чем жизнь Куинни Филлипс. Ты, разумеется, понимаешь, что я имею в виду.
– Нет, я понимаю только то, что это нечто неприятное.
– Я пытался донести до тебя, что, если Куинни Филлипс помилуют, ни первый, ни второй памфлет не будут опубликованы, – сказал отец, – но, если твой дядя не перестанет препятствовать учреждению апелляционного суда, оба они в той или иной форме увидят свет. А теперь нам с дочерью пора. Первый памфлет выйдет через три дня. Десять тысяч экземпляров каждого уже в печати.
– Это шантаж, – произнес мистер Пеннингтон.
