– О, дорогой, они еще научатся, ты так хорошо с ними ладишь, – сказала мама и умолкла, глядя в окно и надкусывая печенье. Потом она пробормотала: – По справедливости говоря, этот человек был невыносим. Но все равно она страшная женщина. – Что-то снаружи привлекло ее внимание, и она, поперхнувшись, взмахнула печеньем в сторону сада, чтобы указать на что-то очень важное, о чем сообщит нам, как только сможет говорить. – Вторая сирень из четырех в том ряду почти расцвела, смотрите, на ней уже несколько цветов, – провозгласила она. – Она всегда распускается первой. Интересно почему? – Ее рот озадаченно приоткрылся. Потом она продолжила: – Я всегда любила смотреть, как Розамунда и Ричард Куин играют среди цветущих сиреней. Дорогой, ты не возражаешь, если я приглашу погостить Констанцию и Розамунду, раз уж комната освободилась?
– Конечно, конечно, – с готовностью ответил папа.
Когда Констанция и Розамунда приехали к нам погостить, сирень уже совсем расцвела. Мы с Ричардом Куином отнесли их вещи в комнату, а потом спустились, сели на чугунных ступенях, ведущих из гостиной в сад, и стали ждать Розамунду. Мы собирались первым делом пойти на конюшню, чтобы в память о старых временах поздороваться со Сметанкой, Сахарком, Цезарем и Помпеем, хотя и стали уже слишком взрослыми для таких игр. Но Розамунда спустилась с белой тафтой, перекинутой через руку, и сказала, что должна дошить подъюбник. Я вскрикнула от огорчения, потому что мы с сестрами люто ненавидели этот предмет женской одежды и считали его надругательством над нашей природой. В те времена школьницы одевались довольно практично, и нам было удобно в блузках и юбках, соединенных репсовыми поясами с серебряными пряжками, но за следующим поворотом жизненного пути нас поджидал взрослый женский костюм – сковывающий движения, унизительный, тяжелый, калечащий, с многочисленными рядами вечно отрывавшихся пуговиц, крючков и петель, которые надо было постоянно пришивать, и со вставками из китового уса во всех местах, где их легче всего было сломать. Я подумала, что Розамунда подалась в рабство раньше времени.
– Ты же не собираешься это носить? – с негодованием спросила я.
Она, смеясь, покачала головой. Ее золотистое простодушие удивительным образом рассеяло черноту, оставшуюся от Куинни. Потом она, заикаясь, объяснила, что они с матерью теперь шьют для одного магазина на Бонд-стрит.
– Но зачем? У твоего папы полно денег! – разозлилась я.
– Он не любит их тратить. – Она улыбнулась.
– Но это же ужасно, – сказала я. – Наш папа не может дать нам достаточно денег, потому что вечно теряет их на бирже в надежде, что получит гораздо больше. Но если бы он когда-нибудь выиграл, то отдал бы нам все, кроме того, что потребовалось бы для продолжения игры. Но получается, у твоего папы есть деньги, он не играет на бирже и все равно ничего вам не дает?
– Не беда, – сказал Ричард Куин. – Какая разница, какой у кого папа, ведь все равно у нас ничего нет, а ничего можно поделить на сколько угодно кусочков, я точно знаю, и нам тогда хватит на всех.
– Я стану печь кексы из ничего, чтобы всем на свете досталось по кусочку, – сказала Розамунда, принимаясь за шитье.
– А какое ничего на вкус?
Она задумалась:
– Вкусное ничего или противное ничего?
– И то и другое.
– Вкусное похоже на лимонный бисквит. Противное похоже на очень тонкий сухой бисквит, не помню, как он называется.
– Ничего никак не может называться, на то оно и ничего.
– Но тогда нельзя называть его бисквитом.
– Я и не называл его бисквитом, это ты его так назвала. Это твоя часть ничего. Ты ждешь, что я придумаю для него название, так нечестно. – Он взял несколько прядей ее золотистых волос и потянул за них, а она запрокинула голову и рассмеялась.
Они вели себя несерьезно.
– Но послушайте, насчет денег… – начала я.
– О, разумеется, это очень нелепо, – сказала Розамунда, возвращаясь к шитью, – но мама говорит, что было бы хуже, если бы он обнищал или умер. И потом, мы обе очень любим шить.
