Способность Розамунды делать нас спокойными и прилежными влияла не на всех одинаково. Ей поддавалась Корделия; она играла на скрипке не лучше обычного, но беспрестанно. Однако Ричард Куин оставался неуязвим. В некотором смысле все у него складывалось хорошо. Мы волновались, когда он перешел в школу для мальчиков постарше, потому что он был очень хорошеньким, походил на девочку и любил все делать по-своему. Но в новой школе он пользовался гораздо большей популярностью, чем мы в своих. Во-первых, он хорошо играл в спортивные игры. Он весьма свободно обращался с мячом; когда он бросал его, отбивал битой или пинал, мяч вытворял что-то такое, чего не ожидал никто, кроме него, и Ричард Куин, смеясь, пользовался всеобщим изумлением. Кроме того, он быстро бегал. Он хорошо учился, арифметика и математика стали для него очередной игрой, но он то и дело не выполнял домашние задания. Он пренебрегал ими ради музыки, но это ничего не меняло, потому что он не проявлял прилежания и в ней. Ему больше нравилось играть на разных инструментах, чем по-настоящему хорошо осваивать какой-нибудь один. Как и Корделия, он обладал абсолютным слухом, какого не было ни у мамы, ни у Мэри, ни у меня, и гораздо лучшей музыкальной памятью, чем у любой из нас. У него очень рано появилась скрипка, один из его учителей подарил ему инструмент, который передавался в его семье из поколения в поколение. Люди постоянно что-то ему дарили. Отец одного из мальчиков подарил ему флейту, а блок-флейта была у него всегда, так что, считая фортепиано, для начала в его распоряжении имелось четыре инструмента. Но ни на одном из них он не занимался как следует. Больше всего ему нравилось играть на флейте или на блок-флейте в конюшне или в саду для Розамунды, сочиняя вариации старых мелодий, иногда такие нелепые, что нельзя было не рассмеяться, а иногда – новые мелодии, что очень сердило маму.
Помню, однажды она резко подняла окно в спальне, высунулась из него и крикнула:
– Что пользы во всех этих излияниях, если ты не желаешь сесть и изучить гармонию и контрапункт?
Как и все люди искусства, она боялась импровизации, хотя, разумеется, понимала, что нельзя называться человеком искусства, не умея импровизировать.
– Это все равно что… Все равно что…
– Бульканье? – предположил Ричард Куин, очень серьезно глядя на нее снизу.
– Да, вот именно, бульканье, – согласилась она и с грохотом опустила окно, когда он засмеялся и помахал ей флейтой.
Но это было неважно. Мы знали, что в конце концов все у него сложится лучшим образом. В то время, целый год или даже два, наши дела шли очень хорошо. Папа наслаждался необычайным успехом и процветанием, которые неожиданно последовали за его вмешательством в дело Филлипс. Примерно через две недели после того случая мистер Пеннингтон приехал к нему в своем экипаже и ворвался в наш дом, его красивые каштановые кудри взлохматились и разметались от волнения. Не успела я провести его в кабинет, как он схватил папу за обе руки и воскликнул:
– Право, я должен перед тобой извиниться! Теперь я вижу, что в тот день ты явился в Палату общин, чтобы оказать мне и дяде величайшую услугу! Я совершенно неверно тебя понял! Ты пришел, чтобы предостеречь меня, а мы с дядей подумали, что ты выворачиваешь нам руки, и любви к тебе с нашей стороны это не прибавило. Но, ей-богу, если бы ты не сказал нам то, что сказал, мы бы сегодня попали в ужасный переплет!
– Лежать, Ровер, лежать, – сказал отец.
Мистер Пеннингтон озадаченно взглянул на пол.
– Мне показалось, здесь мой пес, – объяснил отец. Собаки у нас не было никогда. – А что, собственно, произошло?
– Сегодня утром Лудост сошел с ума.
– Ну, и что твой дядя говорит насчет учреждения апелляционного суда теперь? – осведомился отец.
Но мистер Пеннингтон непременно хотел рассказать свою новость до конца.
– Да еще в таком людном месте, бог его знает, что бы мы делали, если бы ту бедную женщину повесили, такое не замнешь, но, с твоего позволения, вряд ли то, что я скажу, будет интересно юной мисс Роуз, ведь это у нас мисс Роуз, не так ли?
В тот день я его больше не видела, но он бывал у нас еще очень много раз. Он упорно искал в отце благосклонного оракула и приезжал советоваться с ним всякий раз, когда его ставила в тупик какая-нибудь политическая проблема. Отцу, у которого теперь было довольно мало последователей, нравилась преданность этого молодого человека, его здоровье, красота и то, как он, не скрываясь, разевал рот от изумления, когда слышал что-нибудь, чего раньше не знал. Но папа был бы еще более доволен, если бы мистер Пеннингтон не советовался с ним по вопросам, в которых, по папиному мнению, члену парламента следовало бы разобраться прежде, чем выдвигать на выборах свою кандидатуру.
Однажды после одного из таких визитов я пришла сказать папе, что ужин готов, и он спросил меня:
– Насколько я понимаю, вы с сестрами крайне низко оценили «Шекспира для детей»[87] Лэмбов?
– Еще бы, – ответила я. – Кто захочет читать все это в прозе?
