– Не верю, что в ирландское рагу нужно обязательно класть перец, если из-за него оно становится невкусным, – не унималась я. – И почему Розамунда должна ехать домой со своим ужасным папой?
– Так надо, – ответила Кейт.
– А, как с перцем! – зло воскликнула я.
– У тебя есть и черный, и белый перец? – спросила Розамунда.
– Да, как я и сказала, белый – в маленькой синей банке, а черный – в обычной жестянке, – ответила Кейт. – Но зачем вам оба?
– Папа любит поворчать, – безмятежно объяснила Розамунда. – Я сделаю ему два сэндвича: один – с толстым ломтиком ветчины, а другой – с тонким. Он попробует первый сэндвич и начнет жаловаться, что я не так нарезала ветчину, а я тогда скажу ему, чтобы попробовал второй. И еще я порежу оба сэндвича пополам и одну половину посыплю черным перцем, а другую – белым; и когда он попробует какую-нибудь из них, то скажет, что любит другой вид перца, а я опять скажу ему, чтобы попробовал другой.
Эти слова меня возмутили. Я могла бы понять, если бы Розамунда заслуженно ненавидела своего отца, но веселье, которое, по-видимому, вызывало у нее его поведение, казалось мне неприятным и легкомысленным. Я попыталась заставить ее высказаться более честно и резко и воскликнула:
– Но он чудовище! Жестокое чудовище! Вы не можете к нему вернуться!
– Ах, бедный, бедный папа, – с ленивой улыбкой отозвалась Розамунда, продолжая нарезать сэндвичи.
– Мисс Роуз, – сказала Кейт, – вы не должны говорить так о папе мисс Розамунды, а то превратитесь в простолюдинку Роуз и простолюдинка Кейт надерет вам уши. Какой бы взрослой вы ни стали, а я с вами всегда управлюсь. Сложение у вас хрупкое, и вы никогда не дорастете мне даже до плеча. Я не потерплю подобных выходок у себя на кухне, и не потерплю, чтобы меня учили, как правильно готовить ирландское рагу, и не потерплю, чтобы вы так грубо отзывались о папе своей гостьи. Мисс Розамунда, значит ли все это, что им там наверху не помешает чайник чаю?
– Да, пожалуй, – ответила Розамунда.
Пока Кейт возилась с чайником на плите, я стояла рядом с Розамундой в угрюмом молчании. Но когда она с кончика ножа посыпала перцем ветчину, я заметила с правой стороны ее указательного пальца мозоль от постоянного шитья и в ярости выпалила:
– Как ты можешь к нему вернуться, когда он так отвратительно жаден?
Она медленно, сквозь смех и заикание, выговорила:
– Ах, б-бедный п-папа! Ах, б-бедный п-папа!
Моя любовь переплелась с ненавистью. Я даже пожалела, что мне не хватает духу передразнить ее заикание.
– А сейчас, мисс Роуз, отнесите этот поднос наверх и помните, что должны почитать отца своего и матерь свою, чтобы продлились дни ваши на земле, – сказала Кейт.
– Он мне не отец, – огрызнулась я.
– Все в Библии распространяется также и на гостей, – сказала Кейт. – Вам с вашим воспитанием грех этого не знать.
Я понесла поднос наверх. Розамунда шла сразу позади меня и, заикаясь, бормотала что-то примирительное, но я не отвечала, потому что в ее голосе по-прежнему слышалось веселье. В гостиной мама вытирала лоб платком и мягко говорила:
– Нет, Джок, я не слышала об этой миссис О’Шонесси и не собираюсь к ней идти.
– Черт знает что, бездуховная ты женщина, – сказал кузен Джок. – Она сидит в какой-то полумиле отсюда, прямо напротив станции Лавгроув, даже ребенок не заблудится, и любезно предлагает принять тебя или любого другого, кто готов расстаться с пятью шиллингами королевского серебра, и разделить с вами все тайны загробного мира. Стыдно не пользоваться таким щедрым предложением.
– Я полагала, что уж тебе-то лучше других известно, почему нельзя поощрять эту бедную женщину на такой ужасный заработок, – сказала мама.
– Она живет в славной маленькой квартирке над рыбной лавкой, – гнул свое кузен Джок, – очень удобной, хотя к концу дня, когда все должно отдыхать, рыбой пахнет так же сильно, как у Агага[101] в его доспехах, но зато сразу хочется селедки. И в славной маленькой комнатке с задернутыми шторами в этой славной маленькой квартирке сидит миссис О’Шонесси, почтенная вдова в черном, связанная по рукам и ногам, что твой цыпленок, чтоб без фокусов, и начинает сеанс. Ну а шторы-то, как пить дать, крашеные. Запах краски смешивается с запахом рыбы да так и шибает в нос. Но у штор этих своя задача. Они плотно задернуты, как если бы в доме находился мертвец, и превращают день в ночь, черную ночь, воняющую рыбой, краской и пылью. И стены между жизнью и смертью рушатся.
– Сегодня необыкновенно погожий день, – заметила Констанция. – Жаль, что ты провел его таким образом.
