– Женщина, ты совершенно ничего не смыслишь в загадках времени, пространства и нашего горестного бытия, – сказал кузен Джок, благочестиво закатив глаза. – Что может быть лучше в столь прекрасный день, чем утешиться учением Господним? Краснокожий, вселившийся в миссис О’Шонесси, громогласно возвещал, что у смерти нет жала и в могиле нет победы, силясь донести то же, что сказано в Первом послании к коринфянам, в пятьдесят пятом стихе пятнадцатой главы[102], но, конечно, с некоторыми ошибками, что неудивительно для представителя этого молчаливого народа. Да, но учением все не ограничилось. Что за радость видеть, как утешаются плачущие, как и было обещано в лучшей из книг! Одна достойная женщина узнала от отца, тридцать лет как покойного, что через шесть месяцев ее муж излечится от скоротечной чахотки, да, очень трогательно, а другую несчастную погладил ручкой по лицу младенчик, которого она потеряла в прошлое Рождество.
– Однако же ты, как я помню, сам говорил, что такие руки можно изготовить из того же материала, из какого делают воздушные шары, – возразила Констанция.
– Право, Джок, – холодно добавила мама, – ты же знаешь, что однажды в этой злосчастной квартире разразится ужасная сцена, кто-нибудь сорвет крашеные шторы, комнату зальет свет, и эти бедные идиоты, да смилуется над ними Господь, увидят, что их обманули. Станут ли они винить себя за то, что по своей глупости верили, будто вечность обитает над рыбной лавкой напротив станции Лавгроув? Ты знаешь, что не станут. Они ополчатся против этой бедной разоблаченной женщины со спущенными веревками, свисающими с запястий и лодыжек, – какое унижение! – и найдут ярды материи для воздушных шаров…
– Да еще небось в корсете, не при вас будет сказано, – хмыкнул кузен Джок, – или под резинкой еще более скрытого предмета одежды. О, какова наглость, осквернять Священное Писание там, где ломаются границы времени и вечности!
– Прискорбно видеть, что ты так недобр к этой женщине, которой повезло в жизни намного меньше, чем тебе, – с неприязнью заметила мама. – Тебе известно, что миссис О’Шонесси, скорее всего, шарлатанка, и в таком случае ты не должен с ней знаться, если не можешь помочь ей стать честной. Но если у нее действительно есть дар, значит, она еще худшая шарлатанка. Ведь если такие способности и существуют, то одна из немногих вещей, которые мы про них знаем, – это то, что они приходят и уходят и неподвластны тому, кто ими обладает. Эта женщина, должно быть, очень бедна, раз живет на убогой привокзальной площади; пусть даже тот торговец рыбой – очень порядочный человек. Так что, если она говорит какой-нибудь женщине, что за плату в пять шиллингов покажет ей ее умершее дитя в три часа пополудни в среду, у нее может возникнуть искушение сдержать свое обещание. Все это – крайняя низость, и я надеюсь, что никто из вас, дети, никогда до такого не опустится. Видите! Это настолько низко, что я была несправедлива к бедной женщине. Возможно, ею движет не желание получить пять шиллингов, а жалость.
– Нам с Розамундой хватило нашего полтергейста, и мы не желаем больше иметь никаких дел с миром оккультизма, – сказала Констанция.
– Твоего полтергейста, Джок! – с неожиданным жаром воскликнула мама. – Я читала очень странные вещи о полтергейстах. Я слышала, что многие из них – это мошенничество. Будто бы бессовестные люди, которым хочется напугать свою семью, решают разыграть их, подстроив все так, словно дом одержим злыми духами. Они закрепляют шторы таким образом, чтобы те упали, когда рядом никого нет. Они платят дурным мальчишкам, чтобы те забирались в дом, гремели каминными принадлежностями и ломали мебель. Но иногда эти бессовестные люди получают больше, чем ожидали. Шторы, к которым они не прикасались, все равно падают, когда рядом никого нет; каминные принадлежности громыхают, когда дурные мальчишки спят в своих постелях. В конце концов эти бессовестные люди начинают бояться, что у них появились помощники, которых они не нанимали.
В комнате наступило молчание.
– Ладно-ладно, – сказал кузен Джок, а потом обиженным, требовательным тоном спросил: – Мой сэндвич. Помню, тут было много разговоров о том, чтобы сделать мне сэндвич?
– Вот он, папа, – ответила Розамунда.
– Ветчина ужасно толстая.
– В другом сэндвиче она тонкая, папа.
– Толстая или тонкая, сомневаюсь, что мои вставные челюсти с ней справятся, – пожаловался кузен Джок. – Нет ничего хуже, чем плохо подогнанные вставные челюсти. Они перекатываются, что твой корабль на волнах, и если б я рассказал вам, что я нашел под ними ночью…
Мы испугались, что он вытащит их, чтобы продемонстрировать их изъяны, но в тот самый момент вернулся Ричард Куин с бутылкой пива и стаканом.
– У старика нашлась лишняя бутылка, – сказал он. – Но он как раз ужинал, и у него было пиво, и он дал мне попробовать, и оно оказалось ужасно противным, почему вы его любите?
