Стояло бодрое осеннее утро, одно из тех, когда погода словно наводит порядок у себя дома. Ветер-метла энергично разгонял облака и нес на тротуары палую листву, деревья выглядели так, словно их раздели, чтобы тщательно промыть дождем. Плоды на соседских яблонях отливали чистым желто-зеленым глянцем, таким же ярким, каким, вероятно, был их вкус. Низкое красное солнце подсвечивало лица встречных прохожих, так что они походили на загорелых отдыхающих. Будь мы на пару лет помладше, мы бы бегали и прыгали среди несущихся листьев. Сейчас мы шли медленно, потому что стали старше и потому что мама внезапно сильно постарела, она семенила и вдыхала воздух поверхностными болезненными глотками. Мы беспокоились, что она слишком слаба, чтобы ехать в переполненном омнибусе или поезде, но наши страхи не оправдались. Когда мы дошли до Хай-стрит, то поняли, что, хотя трамваи и омнибусы, а также двуколки, повозки и экипажи оказались забиты людьми, все они ехали в противоположном направлении от нашей цели – на север, в центр Лондона, и мы вспомнили, что в тот день должна была шествовать королевская процессия. Вряд ли речь шла об особенно знаменательной церемонии, иначе зрители заняли бы места на улицах или в домах вдоль ее пути с самого утра. Но она считалась достаточно важной, чтобы привлечь столько лондонцев, что мы сели в совершенно пустой омнибус; казалось, будто ему запретили брать пассажиров, и мы ехали зайцами, потому что превратились в невидимых призраков, а весь встречный транспорт был полон людьми, настолько же счастливыми, насколько были несчастны мы, и многие из них играли на маленьких трубах и губных гармошках и свистели в свистки. Потом мы пересели в такой же пустой поезд и приехали на диковинную станцию, которая, если не считать больницы, работного дома и канализационной фермы, расположившихся около нее, стояла в голом поле. Мы увидели, что противоположная платформа запружена толпой, готовой втиснуться в поезд до Лондона; все держали пакеты с сэндвичами, бинокли или фотоаппараты «Брауни», с легким приятным нетерпением притопывали ногами и обращали довольные лица к теплому рыжеватому солнцу.
– Они напоминают хор, – сказала мама, и так оно и было. Возможно, из-за того, что мужчины и женщины служили в разных учреждениях, они не перемешались, и мужчины собрались слева, а женщины – справа, точь-в-точь как принято в хоровых обществах. Мама со своим горестным лицом и в изношенном меховом манто выглядела так странно, что их взгляды обратились к ней, словно она была дирижером, и они ждали взмаха ее палочки. – Как было бы чудесно, если бы они внезапно запели и их песня оказалась так же хороша, как «Мессия» или «Сотворение мира», – добавила она. На пару секунд она погрузилась в свою фантазию, а потом отвернулась и пробормотала: – Если необычайные события непременно должны случаться, то пусть лучше они будут такими.
Когда мы пошли рядом с тополями на другую станцию, ветер кулаком поочередно стукнул каждое дерево, и на дорожку и топкие поля посыпались золотые листья. Мама покачнулась, как от удара, и вцепилась в свою дешевую шляпу, словно в сокровище. Корделия и Розамунда нагнали ее, и она взяла их под руки, а мы с Мэри и Ричардом Куином плелись позади, подстраиваясь под ее медленный шаг, и заметили новую перемену. Когда мы были маленькими, мы представляли, что здания из красного кирпича в поле впереди нас – больница, работный дом и канализационная ферма – это гробницы, построенные вокруг убитых в бою огров, слишком больших, чтобы их похоронить. Мы с восторгом узнали или, скорее, придумали, что длинные бараки работного дома возведены вокруг тел высоких огров, а домики и башни больницы и канализационной фермы – вокруг коренастых огров, которые были поперек себя шире. Почему же сегодня эта веселая чепуха не доставляла нам никакой радости? Когда мы подошли к кошмарному синевато-багровому кирпичному домику в конце тополиной аллеи, то увидели на садовой калитке знакомое объявление и по памяти прочитали его вслух: «Требуется машинистка для печатания писем в обмен на уроки плавания». Но теперь эти слова, всегда смешившие нас до колик, стали похожи на любые другие сухие казенные фразы, такие как «По газонам не ходить» или «Товарный двор в той стороне». Неужели для того, чтобы шутить над зданиями, нужно, чтобы папа работал дома в своем кабинете? Сейчас казалось, что да. Мэри отстала и шаркала ногами, словно мы были не почти взрослыми, а еще совсем маленькими.
Мы увидели на склонах холма белые кладбищенские могилы. Ричард Куин показал на них и пробормотал:
– Это самое главное. Папа не умер. О, Роуз, я так боюсь смерти.
– Почему? – спросила я. – Она наверняка не так уж плоха.
– Как! Лежать под открытым небом в дождь и холод не так уж плохо? – спросил он.
– Ты не почувствуешь ни дождя, ни холода, – ответила я.
– Ну, как ни крути, живым все равно теплее, – возразил он.
– Но смерть займет всего мгновение, – сказала я. – Ах, бедный Ричард Куин, мне так жаль, что ты ее боишься, наверное, это ужасно.
