– Что ж, как бы то ни было, – рассерженно добавила она, – у вас нет причин для беспокойства. Корделию обещал взять к себе мой старый учитель, синьор Сала. Несколько лет назад он удалился на покой и вернулся жить в Милан, но его жена только что скончалась, и он возвращается в Лондон, чтобы быть поближе к дочери, которая здесь вышла замуж. Вчера он слышал игру Корделии и предложил учить ее бесплатно до весны, когда она получит стипендию в консерватории Виктории. Так что вам не о чем волноваться.
– Как упорно вы стараетесь упростить Корделии жизнь, – наконец произнесла мама.
– Большинство людей сочли бы за честь упростить Корделии жизнь, – сухо ответила мисс Бивор. Она посмотрела на маму так, словно пыталась разгадать какую-то загадку; потом подняла руки и начала шарить среди кончиков волос под прерафаэлитским пучком у себя на затылке в поисках застежки золотой цепочки, с которой свисал медальон. – Взгляните, что на днях изготовили по моему заказу. – Она протянула медальон на ладони и нажала на пружинку. Перед нашими глазами предстала крошечная раскрашенная фотография играющей на скрипке Корделии. – Этот снимок я сделала на лужайке своим «Брауни», – сказала мисс Бивор, – и один из моих друзей, очень творческая личность, его для меня раскрасил. Он живет в Шотландии, Корделия отрезала для меня один из своих локонов, и я отправила его в Шотландию, чтобы он его скопировал. А медальон я заказала у своей кузины, которая работает в «Либертис». Разве не прелесть? Возьмите его и рассмотрите поближе, я не возражаю.
Мама положила медальон себе на ладонь и пробормотала:
– Какая чудесная идея.
Она продолжала таращиться на него, пока мисс Бивор не произнесла с легким смешком:
– Вы сами знаете, что в глубине души вы ею очень гордитесь. – Забрала медальон и снова повесила его себе на шею. – Если весной все сложится так хорошо, как я надеюсь, – заявила она, – надо будет подарить вам такой же медальон.
– Спасибо, – сказала мама.
– Все непременно сложится хорошо, – с вызовом пообещала мисс Бивор. – Синьор Сала – великолепный учитель, и Корделия научится у него очень многому, помимо музыки. Он потрясающе культурный человек. Большой знаток Данте.
Когда я проводила ее до двери и вернулась в комнату, мама сидела на полу у огня. В те времена так делали только мы, а взрослые – почти никогда.
– Что ж, – сказала она, – я жалела, что здесь нет твоего отца. Но даже будь он здесь, он не смог бы помочь. Но, Роуз, разве не чудесно, разве не чудесно было бы, если бы он вернулся хотя бы на десять, на пять минут и посидел здесь? Но я знаю, что он ничего не смог бы с этим поделать. Ах, бедняжка Корделия, бедняжка Корделия, как портит ее своей любовью эта глупая женщина. Как странно было видеть прекрасные глаза твоей сестры раскрашенными таким же синим цветом, как море на цветных открытках с пейзажами. Как несправедливо, что вы с Мэри умеете играть, а она нет. Как несправедливо, что ее так полюбила эта дура. Да, поистине я в сумрачном лесу.
Когда мы приехали в Панмур-холл, мистер Киш, очень старый господин с черной бархатной кипой на голове и острой седой бородкой, расцеловал маму в обе щеки и сказал двум юношам, как раз покидавшим зал, что это великая Клара Кит, которая ушла со сцены слишком молодой, она играла «Концерт до минор» Моцарта и «Карнавал» Шумана лучше всех из когда-либо живших женщин. Потом он бросил на нас взгляд, говоривший, что ему тоже приходило в голову, что мама может считать, будто мы умеем играть на фортепиано, только потому, что любит нас. Потом он взял список с нашим репертуаром, который составила мама, поднял брови и спросил: «Неужели они в самом деле выучили все эти композиции?» Затем он довольно сварливо велел сначала Мэри, а потом мне сыграть этюды Шопена. С Мэри он спросил второй «Этюд фа минор», требующий сочетания стаккато и легато в одной руке, а мне дал первый из
