Розамунда запрокинула голову и с таким пылом воскликнула: «О да, я хочу нравиться!» – что мы удивились и рассмеялись. Но вообще-то она не на шутку нас тревожила. Отблески камина играли на ее лице и ярко подсвечивали ячменно-сахарные кудри, лежавшие на ее плечах, и в ней присутствовала какая-то наполненность, напоминавшая о мускатном винограде, который мы иногда видели в лавках, и все это вместе значило, что она повзрослела раньше нас всех. Быть взрослой оказалось легко, а она, в отличие от нас, никогда не стремилась к интеллектуальным приключениям; она, безусловно, была глупа, никто никогда и не сомневался в этом. Кроме того, она была медлительной тихоней с золотыми руками, ей не терпелось стать медсестрой и степенно зарабатывать себе на жизнь, и она всегда говорила нам, как следует поступить в той или иной ситуации. Однако все могло обернуться так, что она станет самой неукротимой из нас. Она была полна противоречий.
– Как бы мне хотелось, чтобы и Ганс Фехтер хотел нравиться, – сказала мама. – Ах, дети, надеюсь, что Корделия выбросит Фехтера из головы. Но завтра вечером я съезжу повидать мисс Бивор, хотя нет ничего утомительнее, чем препираться с посторонней женщиной по поводу собственного ребенка. Меня возмущает, что она для нас посторонний человек, она представляется мне «чужой женой», о которой писал царь Соломон, хотя он наверняка имел в виду женщин совершенно другого типа.
Но следующим же вечером Кейт провела мисс Бивор в комнату. Мама, разумеется, издала громкий стон, как и всегда при виде этой предвестницы зла; и в самом деле, с течением времени наружность мисс Бивор стала нам еще менее приятна. Дело было не в том, что ее дурной вкус в одежде ухудшился, она оставалась верна прерафаэлитским нарядам и отказывалась от своих любимых фиолетовых и шалфейно-зеленых оттенков только ради тусклого ржаво-красного цвета; и, как обычно, при ней была белая кожаная сумка с названием иностранного города. На сей раз с Венецией. Не хватало мозаичной броши с пьющими из фонтана голубками, но вместо нее она надела еще менее привлекательную побрякушку – огромный золотой медальон в форме сердца с отчеканенной на нем лютней. Но что нам действительно не понравилось, так это то, как изменились выражение ее лица и манера держаться. Она выглядела самодовольной, помолодевшей и располневшей, и мы знали, что ее питает карьера Корделии.
После вскрика мама овладела собой, вежливо поздоровалась и ответила: «Да, конечно», когда мисс Бивор сказала: «Пора поговорить о будущем Корделии. Двадцать семь концертов за год». Не возникало сомнений, что, по ее мнению, она каким-то образом уела маму этими идиотскими концертами.
– Полагаю, мы все осознаём, что исполнительская техника Корделии неимоверно улучшилась. – Когда мама промолчала, мисс Бивор коснулась огромного медальона в форме сердца на своей груди, словно это было распятие и она черпала в нем силы. – Мне пришло в голову, что, раз уж, насколько я понимаю, на вас неожиданно пролился золотой дождь, с чем я вас поздравляю, мы можем надеяться, что Корделию будет учить кто-то более достойный, чем я. Я, понимаете ли, всегда знала, что недостойна этого.
Мама по-прежнему не находилась с ответом.
– Мы подумывали, – скромно произнесла мисс Бивор, – о Гансе Фехтере.
Мама покачала головой.
– Но почему? – спросила мисс Бивор. Внезапно она покраснела, задрожала и срывающимся голосом повторила: – Но почему?
Мама наконец обрела дар речи:
– Мисс Бивор, умоляю вас, не подпускайте его к бедняжке Корделии. Это ужасный человек.
– Ну, если уж на то пошло, – запальчиво сказала мисс Бивор, – ужасных людей полно. Ужасных в своем нежелании видеть то, что у них перед носом, ужасных в своем отсутствии родительской любви. Но что ужасного в Гансе Фехтере? Разве у этого учителя не самая лучшая репутация? – Внезапно она сжала в руке свой медальон. – Или… неужели вы хотите сказать… он – один из этих богемных персонажей? По-вашему, ему нельзя доверять такую красивую девочку, как Корделия?
– Это Фехтер-то – богемный персонаж! – воскликнула мама. – Нет, ничего подобного, миссис Фехтер совсем забила его. Нет-нет, мисс Бивор, не в буквальном смысле. Дело в том, что Ганс Фехтер – превосходный учитель, который ожесточился, потому что и сам пытался стать концертирующим скрипачом, но не преуспел в этом из-за своей непривлекательности, разумеется, это несправедливо, хотя справедливость тут совершенно ни при чем, и, хотя он слишком честный, чтобы быть суровым к хорошим ученикам, он беспощадно отыгрывается на бездарностях.
– Корделия не бездарность, – дрожащим голосом сказала мисс Бивор, дергая за свой медальон. – И перестаньте называть ее «бедняжкой Корделией»! «Бедняжка», ничего не скажешь!
Мама вновь погрузилась в молчание, которое на самом деле проистекало из ее любви и жалости к Корделии, но мисс Бивор истолковала его как признак либо сумасшествия, либо злонамеренной и грубой провокации.
