Я считала, что ей стоило хотя бы попытаться. Мэри как-то сказала, что взрослым подходят определения «малодушный» и «бесхребетный». Они неспособны в нужный момент действовать решительно. Мне впервые пришло в голову, что этим пороком заражена и мама. Узнав, что мы лишились мебели тети Клары, мама не должна была приезжать в Лавгроув, ей стоило отправиться в какой-нибудь незнакомый город, не оставив адреса, и устроиться вместе с нами работать на фабрику, ведь вчетвером мы, без сомнения, сумели бы прокормить себя, а папа был бы безутешен, разыскал бы нас через полицию, а потом умолял бы маму привезти нас в Лавгроув, а она согласилась бы только при условии, что он пообещает никогда больше не играть на бирже. Вместо этого мы имели то, что имели: мама все лето беспокоилась, что нам отключат газ, а всю зиму – что торговец перестанет отпускать нам уголь. А Корделию, несомненно, стоило пороть, пока она не пообещала бы больше никогда не играть на скрипке. Разумеется, порка – это плохо. Так взрослые грубо злоупотребляют своим физическим преимуществом перед детьми. Но в этом исключительном случае другого выхода не было.
Еще больше меня злило то, что мама заметно смягчилась к мисс Бивор, виновнице нашего семейного позора, и начала относиться к ней с сочувствием и даже с веселым любопытством. Она вечно получала записочки от «Беатрис Бивор», торжественно сообщавшие ей новости вроде той, что Бэкенхемские масоны пришли в восторг от выступления нашей чудо-девочки и на следующий же день написали, что приглашают ее на свой банкет в будущем году. Однажды, после того как Корделия с ошеломительным успехом выступила между песней Лизы Леманн[37] «В персидском саду» и избранными композициями из «Индийской любовной лирики» Эми Вудфорд-Финден[38], она осведомилась, получила ли мама, как обычно, записку. Услышав отрицательный ответ, Корделия с нарочитой небрежностью сказала:
– Ничего не понимаю, ведь тетя Бе-а-три-че так хотела, чтобы ты в подробностях узнала об оказанном мне приеме.
Мамины брови приподнялись от удивления, что мисс Бивор уже стала частью нашей семьи, но в глазах ее вспыхнул озорной огонек.
– Бе-а-три-че? – переспросила она.
– Это «Беатрис» по-итальянски, – сообщила ей Корделия.
– Да, я знаю, – сказала мама. – Но почему ты называешь мисс Бивор итальянским именем? Я никогда не встречала более типичной англичанки.
– Разумеется, она англичанка, – раздраженно ответила Корделия. – Это просто имя, которым ее называют самые близкие люди. Оказывается, есть очень красивая картина[39], на которой Данте и его друзья встречают Беатриче с подругами, прогуливающихся вдоль реки Арно, они лишь обмениваются взглядами, так как незнакомы друг с другом, и, разумеется, оттого, что они так никогда и не сошлись, эта история кажется еще прекраснее, и, когда мисс Бивор была молода, многие считали, что она вылитая Беатриче на той картине, потому стали называть ее Бе-а-три-че.
На мамином лице сменилось несколько эмоций, но победило, как я поняла, удовольствие. Мне же это показалось вздором. Я знала, о какой картине шла речь, и мисс Бивор говорила откровенную чушь, невозможно было поверить, чтобы она когда-то хоть сколько-нибудь походила на ту Беатриче. Меня возмутило, что мама не обратила на это внимания Корделии и впоследствии выспрашивала у нее подробности жизни мисс Бивор со смущенным видом человека, который ищет постыдных наслаждений. Вне всяких сомнений, мама не принимала мисс Бивор всерьез.
Конечно, в то время случались и счастливые моменты. Но впервые в жизни в этом не было заслуги моей сестры Мэри, которая стала молчаливой и серьезной и постоянно сочиняла фуги. Мои дни озаряла светом дружба с Ричардом Куином и Розамундой. Я никогда не ревновала к их взаимной любви, хотя и опасалась этого в первое время после их знакомства; когда они были вместе без меня, то делали наш воображаемый мир настолько прочным, что, присоединяясь к ним, я находила в нем убежище и радость. Они сидели на лужайке, оба белокурые, настоящие дети света, – она золотоволосая, а он светло-русый, – и Ричард Куин спрашивал меня:
– Слушай, помнишь зайца Розамунды?
– Да. А что?
– Так вот, ты же знаешь, он никогда не называл нам своего настоящего имени. Мы выяснили почему.
– Ну и почему же? Наверняка из-за какой-то глупости. Никогда не встречала более трусливого зайца.
– Да, из-за глупости. Он надеется, что, если мы не будем знать, как его зовут, то станем называть его Таинственным незнакомцем, так он сказал Розамунде. Ему невдомек, что для нас он Ушастик.
– И впрямь, какая чепуха! Он воображает, будто у него есть романтическое прозвище, как у лорда Байрона, а мы просто зовем его стариной Ушастиком.
Но иногда этот заяц, как и все воображаемые животные, отбивался от рук и вытворял что-нибудь неожиданное.
– Что он делает сейчас?
– Жмется к земле, вращает глазами и хлопает ушами, как будто хочет нам что-то показать.
– Ума не приложу, о чем он. А что это растет в траве вокруг него?
– Кажется, пшеница? Он пытается сказать нам, что когда-то жил в поле.
