Фонтан переполняется полностью

– Да, а вон там, за его огромным хвостом, цветок мака. А вон васильки.

– Загляденье. Но Ушастик выглядит таким испуганным.

Внезапно я сообразила, что он пытался сказать. Я вспомнила Пентландские холмы и поняла, что его, как и многих его сородичей, убили во время сбора урожая. Он грыз стебельки пшеницы, когда поле с краев начали обрабатывать косилкой, и убежал на самую середину, подальше от шума, считая себя здесь в безопасности. Потом, по мере того как косилка приближалась по сужающейся спирали, шум становился все громче и громче; его и остальных диких животных, спрятавшихся на уменьшающемся пшеничном островке, должно быть, охватил общий страх. Наконец, когда между стеблями, еще недавно казавшимися плотной стеной, пробился свет, а грохот косилки затарахтел в его дрожащих ушках, он покинул свое укрытие и бросился наутек через щетинистое поле, но кто-то вскинул ружье, грохнул выстрел, и он погиб, растянувшись на земле, потому что бежал очень быстро. Я достала платок и вытерла губы. Зайцу не стоило заговаривать об этом при Ричарде Куине.

– О, я знаю, почему он показывает нам поле, – сказала Розамунда. – Вообще-то, я даже знаю, что это за поле. Оно находится на побережье, где дом папиного кузена, прямо у берега. Море там гладкое и синее, а поле гладкое и желтое, и они выглядят так, словно это вода разного цвета.

– Знаю, – подхватил Ричард Куин, – рыбаки вечно их путают. Они выводят свои лодки в поле вместо моря.

– Так они и ловят золотых рыбок.

– Да, но они и старину Ушастика тоже ловили. Он все время попадался в ловушку для омаров и повторял: «Сэр! Сэр! Да будет вам известно…» – но они выбрасывали его обратно, прежде чем он успевал выговориться. Вот почему он хочет рассказать нам об этом сейчас.

– Он говорит, что мог бы отправить их в Тауэр. Какая нелепость.

Конечно, я была уже слишком взрослой для таких глупых фантазий, но они служили мне убежищем от мучительных сомнений в мамином здравомыслии и обиды на Корделию, и я почувствовала себя ограбленной и обделенной, когда Розамунду увезли. Пожилая тетушка Констанции, жившая в Шотландии, сильно заболела, поэтому Констанция отправилась на север, взяв с собой Розамунду, и отдала ее на триместр в шотландскую школу. Без кузины я была совершенно неспособна справиться со своими бурными эмоциями из-за различных обстоятельств. Я знаю, что Массне и Гуно – сильно недооцененные композиторы, что все, кроме самых напыщенных снобов, считают Si tu veux, mignonne[40] Массне и Venise[41] Гуно лирическими шедеврами и что они заложили основу для более одаренных Дебюсси и Форе; но, когда моя сестра Корделия исполняла аранжировки наименее вдохновенных произведений этих небезупречных композиторов, я испытывала муки, сравнимые с муками епископа, чей брат изо дня в день напивается и ходит, шатаясь, меж церковных скамей во время заутрени. Я чувствовала себя уязвленной как в мирском, так и в духовном смысле. Я не могла смириться с тем, что моя родственница – дура, которая оскверняет музыку. Вдобавок папины дела никак не налаживались, и маме пришлось сказать нам, что в этом году мы не поедем на море; с тех пор Корделия повторяла, что когда-нибудь мы поймем, как усердно она трудилась, отказывая себе в удовольствиях в отличие от нас, чтобы когда-нибудь мама перестала волноваться из-за денег и мы зажили более счастливой жизнью. Но поскольку она стала профессиональным музыкантом, мама была вынуждена купить ей второе концертное платье, и оба наряда приходилось постоянно отдавать в чистку; мы с Мэри подсчитали, что на это уходит значительная часть доходов, и к тому времени, как Корделия отложит достаточно, чтобы оплатить свое музыкальное образование и обеспечить нам счастливую жизнь, мы уже не будем волноваться из-за денег, потому что умрем от старости.