Но я думала не о раненой маминой гордости, а только о своем уязвленном самолюбии. Я ахнула.
– Мама, мы не должны были брать деньги у тети Теодоры.
– Мне пришлось это сделать, – ответила она. Ее голос звучал очень тихо. Полагаю, ей было невыносимо говорить об этом вслух. Она продолжала есть изюм, простодушно не замечая моего недовольства.
– Что угодно, но только не это! Мама, ты не имела права так со мной поступать! Ты должна была мне сказать! Мне стыдно думать, что я живу на деньги тети Теодоры!
Она изумленно посмотрела на меня. Ее голова начала опускаться, но она снова вскинула ее.
– Дорогая, не беспокойся. Деньги тети Теодоры сразу же покинули наш дом. Никто не упрекнет тебя в том, что ты сейчас живешь на них.
– Надо было придумать что-то другое, – злилась я. – Ты могла бы забрать нас с Мэри из школы, Корделия бы только обрадовалась, мы бы лучше работали в лавке или на фабрике и приносили деньги в дом.
– Но вы с Мэри должны продолжать заниматься фортепиано, – мягко возразила она после недолгого молчания.
Не представляю, как она удержалась от искушения сказать: «Дурочка, разве вы способны хоть чем-то нам помочь».
– На самом деле ты нас не любишь! – почти выкрикнула я. – Иначе не поставила бы нас в такое положение, что мы вынуждены брать деньги у тети Теодоры!
– У меня болит голова, – пробормотала мама.
– Мы должны вернуть ей все до последнего пенни.
– Да, дорогая, непременно, но не сейчас.
– Мы должны сделать это как можно скорее, – не отставала я. – Нужно экономить каждый пенни. – Я показала на ее тарелку. – Ты не должна была покупать изюм. Мы бы вполне обошлись без него.
Она опустила взгляд на черенки, косточки и оставшиеся мелкие ягодки, изобличавшие ее маленькую невинную жадность.
– Прости, дорогая, но ты действительно не понимаешь, – сказала она. – И оставь Корделию в покое. – С этими словами она встала и вышла из комнаты.
Несмотря на мою жестокую глупость, мы помирились, потому что любили друг друга, и одно лишь ее присутствие заставляло меня вести себя лучше, чем было свойственно мне тогда. У меня начался отвратительный период. Я ощущала себя несправедливо обиженной, потому что не доверяла никому из родителей. Я давно знала, что папа – замечательный человек, но никудышный отец; он не должен был продавать мебель тети Клары. Но теперь мне казалось, что и мама ничем не лучше, потому что она не запрещала Корделии играть на скрипке и, как мне представлялось, неразумно распоряжалась нашими финансами. Разумеется, я верила, что в конце концов все у нас сложится хорошо. Мы с Мэри точно это знали. Но и для «хорошо» нужны были какие-то основания, а я начинала сомневаться, что они есть. Помню, той осенью я вышла в теплый, сонный вечерний сад, наклонилась поднять золотой лист каштана, упавший на клумбу, и, почувствовав, что земля под ним очень холодная, снова испытала страх. Об этом страхе мы однажды рассказали родителям в неделю между Рождеством и Новым годом, мы часто обсуждали его с тех пор; он отступил, только когда пришло время искать пасхальные яйца в кустах, – страх, что однажды все-таки наступит зима, которая никогда не закончится, за которой не придет весна. Папа сказал, что такое может случиться, но вряд ли скоро. Сейчас эта мысль показалась мне очень страшной, я впервые почувствовала, что мир может полностью остановиться, мне подумалось, а вдруг та бессмертная частичка, что остается от людей и животных после их ухода, тоже смертна. Я впервые по-настоящему осознала свою бренность, я увидела, что такое смерть, так же ясно, как если бы кто-то развернул передо мной крупномасштабную карту с изображением бесконечной пустоты, чтобы показать, куда мы движемся. Да, мама верила, что весна обязательно придет, но мама была маленькой и худой, намного меньше, чем папа, и мне казалось, особенно когда я лежала в своей постели в состоянии между сном и бодрствованием, что это имеет какое-то зловещее значение. Потом я представляла Ричарда Куина – он, как обычно, играл в конюшне на свирели, крошечный под высокой крышей, крошечный среди пустого пространства. Я не верила, что маме и Ричарду Куину хватит сил привести в движение целый мир, если тот захочет замереть. Я не сомневалась, что смерть уничтожит меня, и, пока этого не случилось, хотела взять от жизни как можно больше. Мне казалось, что непрактичность родителей отравляла наши дни. И тогда, и позже я думала, что все складывалось бы куда лучше, если бы Розамунда не уехала.
