Но скоро она должна была вернуться. Мама говорила, что тетя Джин вряд ли доживет до конца года. Надежда встретить Рождество с Розамундой утешала нас с Мэри, которая тоже чувствовала себя несчастной, хотя я и не знаю, до какой степени, потому что ее спокойное овальное лицо оставалось непроницаемым. Она не прилагала усилий, чтобы выглядеть сдержанно, – это было свойственно ей от природы. Мы с удовольствием погрузились в приготовления к Рождеству, которые в основном касались Ричарда Куина и Розамунды. Мы стали слишком взрослыми, чтобы играть с кукольными домиками, хотя всегда держали их при себе, но Ричард Куин, с тех пор как ему подарили его первый форт, пребывал в мире сражающихся армий во главе с Александром Великим и Веллингтоном, объединившимися против Наполеона и Карла Великого, и этот мир требовал обустройства, а Розамунде, по нашему мнению, не хватало множества вещей, необходимых всем нашим близким. У нас было много пеналов, один красивее другого, которые папа расписал церквями с бойницами, замками и голубыми холмами с фламандских и итальянских картин, а у нее был всего один пенал, да и тот купленный в магазине, и мы ее очень жалели. Придумывая для них подарки, мы с Мэри чувствовали, что занимаемся по-настоящему важным делом, и провели бы это время чудесно, если бы не крайне неприятный случай, произошедший в самом конце школьного триместра.
Нам очень нравилась учительница географии мисс Фернес, одна из немногих учителей, с которыми мы хотели бы общаться, когда вырастем. У нее был робкий, дрожащий голос, зеленые, как крыжовник, глаза с темно-зелеными крапинками на светлой радужке и рыжеватые волосы, лежавшие на лбу высоким полумесяцем, словно перевернутая лодка. Мы воображали, как она через всю Англию приходит к реке Северн, Уай или Уз, снимает этот полумесяц, опускает его на воду правильной стороной и переплывает в нем на противоположный берег, прикрывая зеленые глаза от солнца и выкрикивая извиняющимся тоном: «Эй, там!» Она явно хотела казаться хорошей, краснела и едва справлялась с голосом, когда приходилось говорить: «А теперь что касается девочек, получивших неудовлетворительные оценки…» – и рассказывала о своем предмете увлекательно и с придыханием. Даже физическая география, в которой было столько всего, о чем никто не хочет знать – например, почему существуют день и ночь, – становилась интересной, потому что мисс Фернес говорила о звездах с мечтательным уважением. Поэтому мы очень обрадовались, когда она пригласила нас на чай, тем более жила она в части Лавгроува, которая нам очень нравилась, там, где дюжина белых особняков в ранневикторианском стиле с башенками и зубцами окружала треугольную лужайку, затененную рядком высоких старых лип.
Дом оказался красивым, как мы и предполагали. Дед мисс Фернес купил его у подрядчика, и ее родители перебрались туда, когда он закончил преподавать эпиграфику в Оксфорде. Чувствовалось, что там всегда жили одни и те же люди, что им всегда хватало денег, и нам это очень понравилось. Ни одна вещь в доме не выглядела потрепанной. Мисс Фернес показала нам все, двигаясь и разговаривая так нерешительно, словно была не хозяйкой, а гостьей. Она коснулась занавесок и обоев, рисунок которых походил на яркую кашицу из цветочков, и сказала, что и то и другое – работа Уильяма Морриса[47]; подвела нас к камину, где полыхали огромные оранжевые языки пламени, кивнула в сторону изразцов с мельницами, замками и человечками в доспехах и сказала, что рисунки выполнены искусным мистером Уильямом де Морганом[48], который делал изразцы лучше, чем мастера прошлого. В доме было много мебели, отполированной до такого блеска, что она казалась воздушной, так как широкие поверхности отражали теплый румяный свет. Зимний день, выбеленный и холодный, не имел здесь силы, и мы почувствовали себя счастливыми, особенно когда мисс Фернес повела нас знакомиться со своей матерью, никогда не покидавшей комнату. На голове миссис Фернес был огромный седой шиньон, в котором встречались рыжеватые, как у дочери, пряди. Мы всегда знали, что другие девочки болтают чепуху, когда говорят, будто изящная прическа мисс Фернес – это парик. Среди родственников миссис Фернес оказался один из первых в Англии фотографов-любителей, и она показала нам несколько портретов, очень резких, четких и утонченных, почти неотличимых от рисунков, за исключением нескольких блеклых, мутных черно-белых снимков, запечатлевших Льюиса Кэрролла и каких-то маленьких девочек на чаепитии, которое он устроил по случаю публикации «Алисы в Стране чудес». Однако рядом с миссис Фернес лежал ее больной астмой мопс, очень похожий на мопса, которого мы выдумали, когда были помладше и только приехали на Лавгроув-плейс; он так заворожил нас, что мы не могли сосредоточиться на фотографиях. В конце концов нам пришлось все объяснить, чтобы мисс и миссис Фернес не посчитали нас грубиянками, и они нас вполне поняли.
