— Салют. Поздравляют нас с выполнением плана. Гудки катились по воде, к далекому берегу. А там невидимые в темноте крутолобые сопки и ущелья откликались наних многоголосым эхом. К мощному басу «Приморья» присоединились гудки «Труда» и «Фронта». Суда переговаривались между собой оживленно и весело.
Волков взглянул на Курилова. Гарпунер стоял, крепко стиснув поручни мостика. Волков наклонился к переговорной трубке. Через секунду в общий хор кораблей влился голос «Шторма».
С палубы базы доносились приветственные крики рабочих.
Описав полукруг, оставляя за собой светящуюся дугу, китобоец подошел к «Приморью» и передал китов.
Трап «Шторма» осветился голубовато-золотистым лучом прожектора с базы. Моряки поднимались на «Приморье», щурясь от яркого света. Китобои аплодировали своим товарищам.
Грянул оркестр. Когда же Волков вступил на палубу базы, музыка стихла. К нему подошли Можура и Степанов.
— Поздравляю вас, — сказал капитан-директор. — Поздравляю с досрочным выполнением годового плана добычи китов!
Он крепко пожал руки всем стоящим вокруг китобоям. Степанов взял за локоть Курилова и подвел его к трибуне. На палубе стало тихо. Помполит вышел вперед.
Сотни людей стояли под звездным темно-синим небом, смотрели на маленькую, обитую кумачом трибуну.
Луч прожектора, скользнув по толпе рабочих, осветил оживленные лица и задержался на трибуне. Помполит стоял и спокойно смотрел перед собой, и только меж бровей у него залегли строгие складки. Команду «Шторма» он первой поздравил с трудовым успехом.
— Мы гордимся вами, товарищи! — сказал Степанов, и слова его потонули в шумных аплодисментах.
Михаил Михайлович поднял руку. Вновь наступила тишина. Стало слышно, как плещут у борта волны, как вздыхает море.
Темнота, яркие электрические лампочки, которые казались в быстро густеющем мраке медленно покачивающимися светлячками, море, затаившие дыхание люди — все это создавало особое настроение.
Глаза у всех светились радостью и счастьем. Гордо осматривался вокруг Курилов. Рядом стоял Журба — широкий, крепкий, сложивший на груди сильные свои руки, возле него поблескивающий живыми глазами Ли Ти-сян, тонкая, гибкая Мария Воинова. А дальше — спокойный Тнагыргин, большой, суровый Данилов. Сколько их собралось здесь, спаянных в одну дружную семью!
Степанов говорил о том, как вот здесь, в этих морях, открытых русскими людьми, многие десятилетия хищничали иностранные китобой, пока не пришли сюда настоящие хозяева, советские люди, которые развенчали дутый авторитет иностранных гарпунеров, посрамили величие замкнутой касты незаменимых специалистов китобойного промысла и доказали всему миру, что русские — отличные китобои. Никогда еще в истории китобойного промысла не было случая, чтобы один гарпунер за половину сезона добыл сто восемь китов, как это сделал советский китобой Курилов.
...Леонтий не помнил, как очутился на том месте, где только что стоял Степанов. Уцепившись за край трибуны, гарпунер вдруг со страхом почувствовал, что не сможет начать речь. Он взглянул на помполита, ища у него поддержки. Степанов улыбался и «вместе со всеми громко бил в ладоши.
Леонтий вновь оглядел собравшихся на палубе базы людей. В первом ряду он увидел Ольгу. Она, счастливая, гордая, смотрела на него. И он сумел сказать всего лишь несколько слов.
Последние его слова были заглушены аплодисментами китобоев.
Когда кончился митинг, «Шторм» первым отошел от базы. Волков, Курилов и Слива снова стояли на мостике. Над ними развевалось шелковое полотнище вымпела.
2
Перед походом в северные воды Берингова пролива флотилия зашла в селение Тнагыргина.
Воспользовавшись неожиданной стоянкой, моряки съехали на берег. Журба и Ли Ти-сян направились к Захматовой. Стоял поздний вечер. С океана тянул холодный, мокрый ветер, сыпавший изморосью. Быстро густели сумерки. Сквозь синеву приветливо светились окна домиков. Сейчас их в селении стало около двух десятков.
Захматова встретила моряков так, словно не расставалась с ними на многие годы. Она просто и приветливо сказала:
Наконец-то и Ли Ти-сян навестил меня. Ну, проходите, садитесь.
Ли Ти-сян смотрел на Елену Васильевну и с огорчением отмечал на ее лице морщинки, кое-где поблескивающую седину.
Завтра приду к вам на флотилию, — говорила Захматова. — Посмотрю, как вы там живете.
Твоя мадама ходи наша парохода плавай, — проговорил китаец.
Ишь ты, — Захматова улыбнулась. — Нет, моряка из меня не выйдет, а ты, товарищ Ли Ти-сян, меня мадамой не называй. Мадамы были до революции. Зови меня или товарищем, или Еленой Васильевной.
— Холосо мада... товалиса, — смутился Ли Ти-сян.
Вот так-то, — Захматова позвала: — Ваня, а ну иди сюда. Знакомься с Ли Ти-сяном.
Из комнаты вышел мальчик. Он уже не походил на прежнего застенчивого малыша, каким видел его боцман три года назад. Ваня вытянулся, повзрослел и смотрел на моряков без прежнего смущения. Он быстро подружился с Ли Ти-сяном, и тот потянулся к мальчику. Скоро они так увлеклись каким-то своим разговором, что Захматова не без некоторой нотки ревности в голосе сказала Журбе:
