– Твоя планета нам не нужна. Ведь вы даже не умеете… – Она не знала необходимого слова. Она пощелкала пальцами, как делают это люди, припоминая что-нибудь, и вдруг у нее из-под пальцев начали выпархивать огромные, величиной с крупную лилию, мохнатые снежинки. Они таяли, не долетев до песка, а пальцы Фират начали приобретать бронзовый отблеск и вдруг засверкали нестерпимым блеском настоящего червонного золота, она ударила в ладони – и над песками прокатился оглушительный, стозвучный удар огромного гонга.
И тут же руки девочки стали прежними.
– Вы не умеете так, – тихо, словно извиняясь, проговорила Фират. – Вы не умеете…
– Творить чудеса, – подсказал Волохов. – Этого мы и вправду не умеем. И все же, если вы только можете, прилетайте к нам, на Землю. Чудес у нас нет. Но у нас есть Солнце, не такое, как у вас, – бледненькое, словно мелкая серебряная монетка, – нет, наше Солнце золотое, как твои ладони пять минут назад, как цветок одуванчика – вот какое. – И он рисовал на влажном и плотном песке, какой это цветок, и в узких бороздах рисунка тотчас набиралась вода. – Оно желтое, рыжее, нестерпимое…
Они тихо шли по узенькой полоске омываемого водой песка, и Волохов все говорил, и нагибался, и рисовал что-то, и они тут же переступали через этот рисунок и шли дальше, и он снова говорил о Земле, о ее морях, умеющих быть любыми – от пурпурных до молочно-белых, о лиловых вершинах гор, о зеленых лунных ночах над стоячей водой уснувших рек, о тонкой яблочной прозрачности предутреннего неба, о чеканной бронзовой дорожке, по которой можно добежать до самого Солнца, если оно не успеет спрятаться за море; он рисовал на песке маленьких, не больше суслика, кенгуру и огромных, величиной с утку, божьих коровок. В стройную шеренгу знаков зодиака вклинились колдовские пентаграммы мирских звезд и курчавые пеньки актиний, а у самой-самой воды, прикрыв морду хвостом, свернулся калачиком абстрактный кот – так, во всяком случае, закончилась попытка Волохова изобразить всю нашу Галактику. Крошечная точка, обозначавшая Землю, приютилась с краешку, где-то на хребте условного кота.
– Волохов, – сказала вдруг девочка, останавливаясь. Она в первый раз обращалась непосредственно к нему. – Не надо. Улетай.
Да, конечно, ведь так можно говорить, и говорить, и говорить, но он ничего не изменит, Фират никогда больше не встретится ему на пути. Земля не нужна им, она сказала. Но то, что он так долго говорил ей о Земле, вернуло его к прежней уверенности в себе, и теперь, когда ему оставалось только повернуться и идти к кораблю, вдруг стали неважны все эти ее чудеса – разрезанный скафандр, золотые ладошки и все такое, – она была просто босоногой девчонкой Фират, которую он оставит здесь, у моря, на краю неведомой земли, чтобы никогда больше не увидеть; Волохов наклонился над нею, и она поступила так же, как это сделала бы на ее месте любая девушка на Земле, – закрыла глаза.
Губы у нее были шершавые и очень сухие. Такие шершавые и такие сухие, что потом захотелось потрогать их пальцами, проверить, точно ли они могли быть такими. Но он только провел рукой по ее спутанным волосам, отделил тонкую длинную прядку и захлестнул ее вокруг смуглой шеи. Глаза она так и не открыла.
Волохов отступил на шаг, повернулся и пошел к кораблю. За его спиной, не шевелясь, опустив руки и не открывая глаз, стояла Фират.
Солнце стало голубовато-серым и, не дойдя до горизонта, начало медленно растворяться в пепельном мареве, подымавшемся навстречу ему с поверхности остывающего к вечеру океана. Песок под ногами стал совсем темным. Фират сделала еще несколько шагов и остановилась. Нет, не может так быть, не должно так быть, просто невероятно, чтобы она этого не нашла…
Она опустилась на колени и принялась шарить рукой по влажному песку. Волны бесшумно подкрадывались и касались ее пальцев. Шаги она услышала, только когда они были уже совсем рядом. Тогда она подняла голову и увидела отца.
– Почему ты не вернулась в город? – спросил он.
Она только покачала головой. Острые крупные песчинки больно врезались в коленки.
– Этот, – отец указал на дюны, где днем возвышался матовый конус корабля, – этот улетел?
Фират только наклонила голову.
– Так что же?
Фират медленно встала.
– Зачем ты отпустил его, отец? – спросила она. – Как мог ты просто так отпустить его? Как ты, мудрый и опытный, ты, знающий все, не понял, что это был такой же человек, как ты и я? Мне легко было ошибиться, я так мало еще знаю. Я приняла его за разумного зверя, такого же, как все мои говорящие звери, да и сам он сказал, что не умеет… Он назвал это «творить чудеса». Он сам сказал мне, что не умеет творить чудеса…
Фират заплакала.
