– А потом он говорил мне о той планете, с которой он прилетел, но я не помню, совсем не помню, о чем же он говорил. Я все понимала тогда, но сейчас не помню ни единого слова. Когда я впервые увидела его, я обратилась к нему на языках десяти звезд – ни одного из них он не знал. Его корабль перестал повиноваться ему, и я подумала, что он просто не умеет заставить его слушаться. Я думала, что он ничего не может, а он просто ничего не хотел…
– Что же он может? – спросил осторожно отец.
Фират еще ниже опустила голову.
– А когда пришло время ему улетать, он наклонился надо мной, положил мне руки на плечи, и тогда Солнце, наше маленькое белое солнце стало вдруг огромным и совсем золотым, словно собрало в себе все золото звезд, оно было таким жарким и нестерпимым, что зеленый песок пустыни стал тоже золотым, как цветы когоройни, покрывающие наши города, а далеко-далеко, по самому горизонту, поднялись невиданной высоты лиловые горы, легкие, как облака, с алыми сияющими вершинами. Золото не нашего Солнца затопило пустыню, но былая зелень ее песков не исчезла, а собралась в одну огромную, неуловимо текущую реку, бесшумно впадающую в океан: зеленое светило, которого не было на небе, отражалось в этой реке. И не было в мире, во всем этом огромном мире ничего, что бы осталось прежним, отец!
– Что же было потом? – спросил он.
– Потом это Солнце погасло и наступила ночь…
Было уже совсем темно, и невидимые волны подбирались к ногам Фират. Начался прилив.
– Летим домой, – неожиданно мягко проговорил отец. – Летим.
– Нет, – сказала Фират. – Где-то здесь, на песке, он нарисовал мне, как найти его звезду. На песке, у самой воды.
Она протянула руку, и на ее ладошке вспыхнул неяркий зеленоватый светлячок. Она подула на него, чтобы ярче горел, и, подняв над головой свое маленькое чудо, пошла дальше по влажной дорожке гладкого песка, вылизанного приливом.
Когда Полубояринов подписывал назначение Гроннингсаетера в нашу экспедицию, Феврие нахмурился.
– Имеешь что-нибудь против? – спросил Полубояринов, задерживая перо.
– Нет, – сказал Феврие, – но он мне не нравится.
Полубояринов поднял перо еще выше и задумчиво уставился на его кончик. Начальник экспедиции мог отказаться от любого ее члена, даже не объясняя причин.
– Так ты возражаешь?
– Нет, – еще раз повторил Феврие.
Полубояринов пожал плечами – дело хозяйское – и подписал назначение. Вероятно, он надеялся на Феврие, как надеялся на него всегда, и, кроме того, полагал, что рано или поздно Гроннингсаетер станет гордостью нашего экипажа.
– В нем еще уйма этакой курсантской лихости, – проговорил он, протягивая Феврие бумагу, – и ты эту лихость выбьешь из него без излишнего менторства.
– Любишь ты этих удальцов, – заметил Феврие. – И как это ты в них ни разу не ошибся, просто поражаюсь.
– А вы их быстро учите уму-разуму, – засмеялся Полубояринов. – Иногда бывает достаточно одного рейса с командиром, который, вроде тебя, не совершает ни одного поступка, не примерившись семь раз.
– Семью семь, – поправил его Феврие. – Но твоего любимчика я беру, не примериваясь.
Полубояринов быстро на него глянул и не сказал больше ничего. И без того он чувствовал, что каждая его фраза звучит так, словно он оправдывается. Хотя в чем оправдываться? Он не подсовывал Феврие ни труса, ни разгильдяя – у Гроннингсаетера был «золотой» диплом, неиссякаемый запас пока еще безрассудной щенячьей храбрости и смеющиеся наглые глаза Алексашки Меншикова.
Мы с Реджи в это время торчали в коридоре и по одному только выражению лица командира поняли, что нам таки посчастливилось заполучить в свой экипаж это сокровище: у Феврие был такой вид, словно абсолютно ничего не случилось.
Полубояринов, конечно, был по-своему прав, не желая отпустить нас в этот раз без практиканта: рейс на Темиру обещал быть в меру трудным, но практически безопасным. В таких полетах только и воспитывать новичков. Система, к которой мы летели, состояла из маленького прохладного солнышка и трех малообещающих планет. Открыта она была совсем недавно, что было видно хотя бы из того, что ни одна планета не носила мифологического имени – всех древних земных религий явно не хватало на бесчисленное множество звезд, планет и крупных астероидов нашей Галактики. Итак, мы имели перед собой три неизвестных мира, занесенных в земные реестры под соответствующим шифром, а среди космолетчиков известных под названиями Земля Темира Кузюмова, Земля Атхарваведы и Танькина Пустошь. Ни на одну из этих планет еще не садились наши корабли, и мы были всего лишь разведывательным десантом перед первой комплексной экспедицией. В нашу задачу не входили никакие глубокие исследования, нам надо было только установить, на какие из планет можно и стоит высаживаться и, главное, что брать (а вернее – чего не брать) при снаряжении основной комплексной экспедиции.
