Это был отец, пришедший по невскому льду из Кронштадта, где стояла его часть. Запомнились Митьке только отцовская щетина и кусок хлеба во весь солдатский каравай – не меньше трех пайков сразу. В комнате сразу стало шумно, тепло, тесно, запахло сказочным сытным изобилием – тем самым, о котором рассказывал им Елисеич. Отец принес, кроме своего трехдневного пайка, еще и кулек какой-то мелкой рыбки, и еще полпачки махорки, которую мать тут же побежала обменять на несколько картофелин к Витькиной бабке. Она вернулась с картошкой и на ходу бросила сыну, что Витька ушел утром в булочную и до сих пор не вернулся, хотя обстрела в их районе сегодня вроде бы не было; Митьку отсутствие друга не напугало – мальчики часто по пути заглядывали к Елисеичу.
После обеда (мать все время приговаривала: «Как до войны, ну прямо как до войны!») отец надолго ушел. Митька постучал в пол условным стуком, но товарищ его не отзывался – видимо, еще не вернулся домой. Сытость сморила мальчика, и он заснул, а когда проснулся, отца все еще не было. Мама сказала, что он пошел хлопотать об их эвакуации.
Такой поворот событий был чрезвычайным, и Митька снова постучал в пол. И снова не получил ответа.
Не стряслось ли что с этим Безладным? Митька накинул пальто и выбрался на улицу.
Витька и Елисеич сидели молча в темной нетопленой комнате, и было похоже, что ждали они именно его.
– Сядь, Митя, – медленно проговорил Елисеич. – Тут стряслась такая беда, что надо крепко подумать, как этой беде помочь. Подумать втроем.
Митька растерянно сел. Существовали только две беды, которые в эту зиму расценивались как страшные. Одна – смерть, но Безладный сидел тут, а его бабка совсем недавно меняла картофель на махорку. Значит, оставалось второе – карточки…
– Украли… – всхлипнул Витька каким-то девчоночьим голосом.
Потерять карточки в начале месяца – это означало обе страшные беды сразу. Это понимали все трое. Непонятно было, на что надеется Елисеич, предлагая им подумать?..
Но он все-таки на что-то надеялся.
– Я хорошо знаю вас, мальчики, – продолжал он своим четким, как у киноактера, голосом, – хотя мы знакомы сравнительно недавно. Вы готовы поделиться друг с другом последним куском хлеба. Но прожить вдвоем на один паек – невозможно. Это я испробовал на себе…
Он вдруг спохватился, словно сказал лишнее, но тогда никто из ребят не обратил внимания на его слова.
– Если бы эту зиму пережил хотя бы один из вас… – проговорил Елисеич уже шепотом.
И Митька похолодел, словно ледяной холод комнаты ворвался внутрь его и проморозил горло до каменной твердости – ни вздохнуть, ни слово выговорить. «Хотя бы один…» Ему вдруг показалось, что огромные черные глаза Елисеича холодно ощупывают, взвешивают, сравнивают: кто же лучше? Если уж оставаться одному – то которому?
– Кто – один? – пискнул он и устыдился собственного голоса.
– В том-то и дело, что это был бы и ты, Митя, и ты, Виктор. Оба в одном мальчике. Я никогда не решился бы на такой опыт, если бы он не был единственным выходом. И если бы я не был единственным человеком, который это может. Вот только – хватит ли смелости у вас.
– А как же! – встрепенулся Митька, не понявший решительно ничего.
Витя молчал – ему-то было уж никак не до сказок. Он вообще сидел здесь потому только, что не хотел – не мог! – прийти к бабке и сказать ей, что с ним стряслось.
– Я успел только половину, – бормотал Елисеич, – дублирование удалось с первого опыта, но вот спечатывание…
Он говорил, а слова его запоминались – помимо воли, непонятные, но насторожившие своей скрытой значимостью.
– А имею ли я на это право? – почти беззвучно продолжал Елисеич этот странный разговор с самим собой. – Невероятная степень риска, ведь до сих пор опыты проводились только на простейших организмах; с другой стороны – никаких иных выходов я не вижу… И надо учесть, что это увеличит шансы и для второго, ведь я всегда предполагал, что в результате спечатывания жизненный потенциал суммарного индивидуума повысится почти вдвое…
– А мы уезжаем, – вдруг как-то не к месту вспомнил о своей новости Митька. – Вы знаете, к нам отец с фронта пришел, и мама говорит, что теперь мы по льду эвакуируемся!
В комнате стало тихо. В другой раз Елисеич и Витька обязательно порадовались бы такому счастью, а тут…
– Значит, на решение нам остается совсем немного времени, – твердо проговорил Елисеич. – Подумайте, хватит ли у вас смелости. И только, пожалуйста… И только, пожалуйста, никому ни слова. Не поймут и не поверят.
Видимо, он полагал, что эти семилетние ребята понимают все, о чем он им толковал, и, уж во всяком случае, безоговорочно верят ему. Они действительно ему верили, но это была вера в какое-то волшебство, чудо, потому что только чудо могло теперь спасти Витю.
– Ах ты, Безладный, Безладный… – с какими-то новыми интонациями проговорил Елисеич. – Так что же, останешься у меня?
Тот поежился – представил себе, как придет к бабке без карточек и без хлеба. Митька посмотрел на товарища, вспомнил пиршественное великолепие сегодняшнего обеда, и ему стало стыдно.
– Я сейчас, – спохватился он, – подождите меня.
