Никого из этих ребят он, впрочем, тоже припомнить не мог. Да и неудивительно: в июне сорок первого им с Витькой обоим было по семь лет, обоим оставался год до школы. Забавно, что он помнил эти предвоенные лица – свое собственное и Витькино. Судя по воспоминаниям, они были здорово похожи – белобрысые пацанята, только Митька, как полагалось маминому сынку, был круглее и румянее. И кто-то – кто именно, он не помнил – был чуточку выше.
Взрослые же лица – бабкино, материнское, отцовское – не оставили в его памяти ни малейшего следа.
Но зато помнил он темноту блокадной зимы, редкие выходы на улицу – за водой, за дровами, иногда за хлебом. По всей вероятности, походы эти совершались ежедневно, но оттого, что между ними лежали бесконечные долгие часы возле чуть тлеющей буржуйки, начинало казаться, что часы эти превращаются в недели.
На улицах, занесенных сугробами, стало совсем мало людей. Всех, кто мог встретиться мальчикам по дороге от дома до булочной, они знали, поэтому, когда им впервые попался незнакомец с санками, они сразу же обратили на него внимание.
Сопоставляя эти две встречи, Митька удивлялся, с какой одинаковой четкостью он помнит каждую. Несомненно, о которой-то из них Витька ему рассказал, ибо каждый раз разговор происходил только между одним из мальчиков и незнакомцем; третьего не было. Оба диалога он помнил дословно, и это давало возможность по характеру мальчишеских реплик определить теперь, где участвовал Витька, а где – Митька.
Первым, по-видимому, встретил-таки его Витька, которого отекшая от голода бабка все чаще посылала за хлебом. Незнакомец шел ему навстречу, впряженный в маленькие детские саночки. Шел с трудом, наклоняясь вперед при каждом шаге. На саночках лежали книги – ничем не прикрытые, припорошенные снегом. Вероятно, везли их долго. Книги были прикручены к санкам цветными электрическими проводами.
Витька влез в сугроб, пропуская незнакомца, проводил его взглядом – тот добрался до парадной соседнего двухэтажного дома и, качнувшись сильнее обычного, сел на книги, – вероятно, не было сил отпирать тяжелые двери и подыматься по старинной, с покатыми ступенями лестнице.
В этом доме остались в живых только две семьи, одни женщины; этого мужчины Витька до сих пор не видел. Некоторое время он наблюдал за незнакомцем, но тот по-прежнему сидел на книгах не шевелясь, и мальчик испугался. Он вылез из сугроба и подошел к незнакомцу.
– Замерзнете сидючи-то, – проговорил он со степенностью, перенятой им от бабки. – Может, помочь?
Незнакомец поднял глаза и улыбнулся. Глаза были замечательные: угольно-черные, прищуренные, неестественно резкие на совершенно бледном лице. У всех окружающих лица были желтоватые, словно восковые, а вот у этого – белое с черными глазами. Как в кино или на фотографии. И еще обращало на себя внимание несоответствие между добротным и, вероятно, очень теплым зимним пальто – и солдатскими ботинками, из которых торчала газета.
– Холодно вам в ботинках-то, – так же степенно констатировал мальчик. – Надо бы валенки сменять.
Незнакомец снова прищурил глаза, улыбаясь немножечко виновато, словно стыдясь своей неприспособленности к блокадным условиям.
– Что же поделаешь, – ответил он, и голос у него был таким же странным, как и лицо, звучным, но не согретым живой теплотой, словно говорил не настоящий человек, а актер с экрана.
– Вещи перевозите – стало быть, разбомбило…
Незнакомец качнул головой:
– Это из института. Больно будет, если пропадут.
Так и сказал – не «жалко», а «больно».
– Ну, давайте помогу, что ли. А то за хлебом мне.
Они втащили санки с книгами на второй этаж – незнакомец тянул за скрученный провод, Витька подталкивал сзади. По стершимся, словно обкатанным морскими волнами, ступеням это было бы нетрудно, будь у них хоть немножечко больше сил. Но теперь они провозились чуть не полчаса, прежде чем незнакомец добрался до двери квартиры и, не таясь, вытащил из-под порога ключ.
– Бывайте сыты, – сказал Витька вместо прощания, как это делала бабка. – А книги, видать, дорогие, что издаля на себе перли!
– Такие книги понадобятся тебе лет через десять-пятнадцать, – проговорил незнакомец с непонятной горечью. То ли он хотел сказать: «Если, конечно, выживешь», а может быть, и другое: «А вот мне – уже вряд ли…»
– Если подсобить надо, так я в соседнем доме, в полуподвале. Безладным кличут. Витькой то есть.
– А меня зовут… Елисеевич, – сказал незнакомец. Отчество запомнилось, потому что было похоже на обыкновенное «Алексеевич», и надо было не перепутать. А вот имя – забылось.
