– Восемнадцать обезьян разом, – захлебываясь от восторга, повторял Брюнэ. – Этого ж никто и представить не мог… Может, это вся популяция десмодов, а? Тогда просто счастье, что механизм перекрытия «раковины» работал не только от ваших пси-спектров; мы из профессионального любопытства засадили на его вход биодатчики от обезьяньих клеток. Никто не выполз обратно!
– А, ерунда, – устало проговорил Рычин. – Ты не был на «Лесной лилии», не знаешь. Десмоды, напавшие на людей, не смогли преодолеть даже такой преграды, как шоссе. Можно представить себе, как они деградировали теперь.
– Логично, – сказал Брюнэ. – Ну, подходим, вы бы хоть руки своим пожали, держитесь друг за друга так…
Ана и Рычин, не сговариваясь, подняли сцепленные руки и весьма ощутимо опустили их Брюнэ на шею.
– Вот-вот, – мрачно заметил с пола потерявший былую экспансивность С Сеге Д, – вот этого-то мы и не учли – у нас на Альфе такого просто не бывает… – Он задумчиво гладил чернильно-лиловый рубец на шее. – Голову не повернуть…
– А мы вот такие, – сказал Рычин, у которого зубы еще полязгивали от нервного возбуждения. – Мы такие со всеми нашими страхами и рукоприкладством, и некоторой технической смекалкой, и неподчиненностью высшему командованию… если, конечно, всерьез предположить, что высшее командование ни о чем не догадывалось. Люди, в общем. Среди всех известных вам гуманоидов – не сахар, я думаю.
– И все-таки, – задумчиво проговорила Ана, – почему десмоды выбрали обезьян, а не людей?
– Да потому, – с некоторым злорадством пояснил С Сеге Д, – что вы настолько боялись друг за друга, что среди тридцати тысяч пси-спектров такого же
– Ну, спасибо, – шутливо поклонился Рычин. – Приравняли…
– Пожалуйста, – расплылся альфианин, все еще поглаживая шею.
Ракета подошла к причальному кольцу, покачалась и замерла.
– Приехали, спасители Вселенной, – сказал Брюнэ. – Вылезайте.
В двадцать три часа сорок минут Филиппа Файл пропела свою коронную песенку «Какаду», аккомпанируя себе на органоле, банджо и бокалах последовательно.
Еще четырнадцать минут ушло на то, чтобы выслушать и отклонить пять предложений: принять руку и сердце, воспользоваться дачей неподалеку в горах, потратить по собственному усмотрению полугодовое капитанское жалованье, провести ближайший уик-энд вдвоем… мм… на рыбалке и, наконец, присесть на колени. Последнее даже несколько заинтересовало Филиппу своей свежестью и небанальностью – такого ей уже давно не предлагали. Но в ее контракт входил спасительный пункт, разрешающий ей в ответ на подобные проявления офицерской благосклонности только пожимать голыми плечиками, на которых золотой краской были нарисованы генеральские погоны.
Еще три минуты ушло на прощальный воздушный поцелуй и затем – спуск вниз по винтовой лестнице, в одну из трех каморок, отделенных от подземного склада для сооружения артистических уборных, по оплошности не запланированных при строительстве офицерского казино.
В двадцать три часа пятьдесят семь минут прозвучал взрыв.
Позднее Филиппа смутно припоминала, как приходила в себя, карабкалась по лестнице, пока не наткнулась на завал, пыталась найти свою сумочку с зажигалкой, пила из какой-то фляги, потом начала задыхаться… В госпитале, где она очнулась, ее попросили все тщательнейшим образом припомнить, а припомнив, точно так же добросовестно забыть.
Причину и характер взрыва ей объяснить не потрудились, и поэтому, когда во время отпуска у нее начались почечные колики, она не сразу связала это с пережитой катастрофой.
Ей пришлось вернуться в госпиталь. Дело оказалось серьезным: надо было менять обе почки.
Цитологический центр прикладного глиптомоделирования, куда перевели Филиппу, оказался крайне симпатичным заведением, прячущим свои современные корпуса из бетона и стекла за респектабельным особняком с шестью колоннами и двумя портиками, увитыми плющом и уходящими в великолепный английский парк. Перед входом зеленела лужайка, поросшая добропорядочной плюшевой травкой; изящно огибая ее, к ступеням крыльца подбегала мощенная светлым камнем дорожка, по которой два века назад к этим каменным ступеням величаво подкатывали кареты. Дорожку не асфальтировали: директор центра был снобом, и всем автомобилям, за исключением, может быть, президентского, разрешалось подъезжать только к заднему крыльцу.
