– Глупости, Алин. Ты же знаешь, что наш сын необыкновенно восприимчив. Достаточно реплики по радио или забытого журнала… А копию Шагала, если он так тебе неприятен, я сегодня же сниму. Я как-то не подумал о том, что сочетание красного с зеленым редко употребляется в автомобильной окраске…
Это было их маленькой семейной игрой: Норман подтрунивал над Алин, представляя дело в таком свете, словно все ее восприятие искусства преломляется исключительно через призму дедовских каталогов автомобильных лаков; по традиции, ей полагалось отшутиться, напомнив ему о предпочтении, которое он последнее время оказывал транзисторному приемнику перед настоящим органом; но сегодня – виноваты ли были одинаковые башмаки на бродягах или вызывающее упрямство сына – традиционная шутка Нормана вдруг показалась ей такой неуклюжей и неуместной.
– Почему ты не можешь изжить свою неприязнь к профессии моего деда? – как можно мягче проговорила Алин. – Или тебя шокирует, что наш мальчик так много возится с игрушечными машинами, вместо того чтобы читать про козлят и орлят?
Озадаченность мужа была самой неподдельной.
– Неприязнь? Тебе так кажется, дорогая? Вот тебе и на… Да я обожаю автомобили с детства, как это делает каждый второй мальчишка. Разве я никогда не рассказывал тебе об этом? Странно. Ты знаешь, до войны мы с матерью жили очень туго, о таких самоходных моделях, какими набита комната Рея, мне и мечтать не приходилось. Да и о собственной машине, даже в самом отдаленном будущем, тоже. А потом война, меня призвали. Мое счастье, что у нас в средней школе были инспекторские курсы, на которых я, разумеется, всегда был первым. И надо же – на своего инспектора я и налетел в распределительном пункте. У него, по-видимому, были весьма обширные связи, которыми он пошаливал, потому что он просто так, без всякой моей просьбы, направил меня во вспомогательную роту, которая околачивалась на западном побережье, и вот тогда я и получил свою первую машину. Я не буду тебе рассказывать о ней – тебе она показалась бы просто допотопным монстром. Но как ни странно, ее я запомнил гораздо лучше, чем ту девушку, которую впервые в жизни поцеловал. Вероятно, машина была для меня счастьем, а девушка – нет. К тому же машины я любил все без исключения, а женщина, как выяснилось впоследствии, была нужна мне одна-единственная, и притом на всю жизнь.
– Бедный мой рыцарь Тогенбург, – сказала Алин, – не хочешь ли ты признаться, что твой монотеизм начал тебя несколько тяготить?
– Однако сколько за один вечер каверзных вопросов! Моя маленькая жена, кажется, решила сыграть в старинную игру, которая называется «Правда и только правда»… Меня только что нарекли рыцарем, и я просто вынужден принять вызов. Итак, в своей низменной страсти к автомобилям я уже признался. Что касается первой девушки – разве я мог запомнить ее, Алин, если это была не ты?
– Значит, если бы не я, твоя память была бы совершенно чиста от женских образов?
– Как плащ крестоносца. Ты знаешь, меня от всех наших женщин всегда отталкивала их непременная деловитость. Говорят, в Японии и в России еще можно встретить воплощенную женственность, но здесь да еще в послевоенные годы – бррр… До чего же все они были деловиты!
– Я никогда не замечала у тебя антипатии к энергичным женщинам.
– Потому что они для меня просто не существовали. Энергичная женщина – это все равно что женщина с бородой. Для меня, разумеется.
Алин негромко рассмеялась. И маленький Рей с его отчужденным, недетским взглядом, и неприкаянные бродяги в лиловых сиротских штанах – все они очутились в недосягаемом далеко, отнесенные туда одной улыбкой Нормана.
– Только такая, как ты, только хрупкая, как ты, только беззащитная, как ты, только целиком, от ресниц до кончиков туфель, моя, как ты.
И тогда вдруг из зачарованного далека возвратился черноглазый мальчик с упрямым очерком отцовского рта.
– Разве я принадлежу только тебе? – невольно вырвалось у Алин. – А Рей?
– Рей – это тоже я, – как-то быстро и чуть-чуть досадливо проговорил Норман, как будто напоминал ей азбучную истину, и Алин пожалела о своем вопросе, потому что минуту назад перед нею был Норман, встретивший ее на вечере у профессора Эскарпи, и вот она сама отодвинула этот медовый рождественский вечер, озаренный шестью свечами на клавесине, в далекое прошлое – на целых пять супружеских лет.
– Моя маленькая жена и повелительница желает продолжить игру? – спросил Норман, уже основательно женатый, солидный, галантно развлекающийся Норман.
– С меня довольно, – кротко вздохнула она. – За четверть часа я узнала все мечты твоей воинственной и романтической юности.
– Как же, – отозвался он в тон ей, – все! Ты еще не слыхала о самой заветной, самой романтической… Пять лет скрывал.
У нее вдруг дрогнуло сердце: она испугалась, что этот шутливый разговор вдруг приоткроет завесу их, несомненно, существующей тайны, и она, все так же заставляя себя кротко и лукаво улыбаться, спросила:
– А это правда? Не хочешь ли ты просто позабавить меня очередной шуткой, дорогой?
