«Ты заключал пари?» – «Нет, отец». – «Ах да, пари заключал твой не по годам деловитый компаньон – Фрэнк, если я не ошибаюсь? И сколько же он давал тебе?» – «Дети не должны иметь своих денег». – «Однако! Это твое собственное убеждение?» – «Не знаю, как не знаю и многого другого. А там я бывал не из-за денег, отец». – «Тебя привлекало общество этого пройдохи, этого подонка, этого…» – «Он мой друг. Он получил худшее воспитание, но в нравственном отношении он лучше меня. Честнее». – «В нравственном отношении… Нет, это уж чересчур! Мало того что ты участвовал в мелких, грязненьких махинациях, – это я еще мог бы понять, мальчишки в твоем возрасте… или немного постарше пытаются проявить деловую самостоятельность, и не всегда удачно. Но зачем тебе, моему сыну, понадобилось влезать в эту пакость, устраивать вокруг себя и своего, с позволения сказать, предприятия такую рекламу, что о тебе уже говорит полгорода, а скоро заговорит и полстраны?» – «Я ни о чем никому не рассказывал, отец». – «А вот этот снимок в „Ньюсуик“ и дурацкая надпись „Будущий чемпион детских гонок в Акроне“, а?» – «Я поздно догадался о том, что это репортеры. Я ведь встретился с ними впервые в жизни». – «А эти шведы, которые раззвонили на весь штат, что какой-то грудной младенец в нашем городе берет табличные интегралы по двадцати центов за штуку?» – «Я повторяю, отец, что деньги меня не интересовали. Мне нравилось бывать у Кучирчуков, и я делал все, чтобы Фрэнк возил меня к себе на станцию». – «Ну так это было сегодня в последний раз!» – «Нет, отец». – «То есть как это нет? С завтрашнего дня к тебе будет приходить мисс Партридж и обучать тебя чистописанию. Остальными предметами я займусь с тобой сам. Ты ведь не раз уже лазал по всевозможным учебникам, не так ли? И запоминал все с первого же раза… Я знаю это. Но во всем требуется система, и не следует читать курс высшей математики прежде таблицы умножения. Так что мы теперь будем заниматься ежедневно, и на всяких Фрэнков с их вонючими бензоколонками у тебя просто не останется времени. Ты понял?» – «Понял, отец. Но я все равно наймусь на АЗС. Фрэнк меня возьмет, как только подрастет и отец сделает его своим компаньоном». – «Выкинь из головы этот бред! Ты будешь заниматься тем, чем я тебе прикажу!» – «Я буду заниматься машинами, отец». – «А я тебе сказал!..» – «Оставим этот разговор, отец. Я люблю машины. Когда я слышу их шум, когда я дотрагиваюсь до них руками… я не могу сказать, что со мной происходит. Да ты и не поймешь, если я буду объяснять это простыми человеческими словами. А вот Фрэнк меня понимает. Он знает это ощущение, он говорит: это все равно что нести на белом полотенце волшебное кольцо…» – «Что ты сказал? Повтори, что ты сказал?!» – «Я уже говорил тебе, что ты меня не поймешь, отец. Кольцо – это счастье. Счастье вообще. Фрэнк видел это во сне, а вот я просто знаю. Знаю, какое это счастье и могущество – владеть кольцом…» – «Что ты наболтал своему Фрэнку о кольце, негодяй? Что именно ты ему рассказал? Да отвечай же!» – «Я? Ничего, отец». – «Что ты говорил этому ублюдку, повтори мне слово в слово, я требую, я приказываю тебе!» – «Я не помню…» – «Я те-бе при-ка-зы-ва-ю!!!»
В комнате что-то упало, покатилось, задребезжало – Алин схватилась за дверную ручку, но в этот миг дверь распахнулась, отбросив Алин к стене и заслонив ее, так что Норман, вырвавшийся из детской с яростью белого яванского носорога, даже не заметил жены.
– Мисс Актон! – загремел его голос где-то в холле. – Мы уезжаем, мисс Актон! Собирайте вещи!
Вот и все. Вот и кончился этот игрушечный Сент-Уан с его только что открывшимся кегельбаном, с его рыжей пожарной машиной, катающей детей в День независимости; с его новым магазином, выглядевшим несколько чужеродно среди двухэтажных домиков, которые, казалось, были сложены не из кирпича, а из сливочной и шоколадной пастилки, с этим чудо-магазином, где можно купить все, от теплого гамбургера до пары безопасных рогов из стекловолокна за тридцать долларов, которые теперь прикрепляют бычкам во время родео; кончился Сент-Уан с его выставками детских рисунков, прикрепленных зажимами прямо к веревке, натянутой напротив «Ротари-клуба»; Сент-Уан с его стриженным наголо мулатом, чистившим ботинки всего за двадцать центов и неизменно наклеивавшим на коробки гуталина вырезанные из журнала цветные головки Зоры Ламперт и Барбары Харрис; Сент-Уан с его порядком-таки запущенным парком, куда валом валят во время гуляний, но в другие дни редко услышишь звон подковы, удачно заброшенной на колышек, или склеротический скрип шестнадцатиместной карусели; Сент-Уан с его буками, и платанами, и тюльпановыми деревьями, и кремовыми крупными соцветиями фальшивого индиго…
– Мы уезжаем. Разве ты не слыхала?
