Оратов ударил себя по лбу, откинулся на спинку кресла и тоже захохотал – искренне, неудержимо. Эльза и сама чувствовала, что ее разбирает смех. Это было нелепо, а если глядеть со стороны, то просто страшно, и тем не менее через минуту хохотали уже все трое, хохотали до слез.
– Нас высекут из камня – во! – в масштабе десять к одному, как фараонов, из царственного карнакского песчаника!
– Фи, Оскар, мы будем смотреться только в мраморе…
– Тогда почему бы не отлить наши фигуры из хрусталя? С голубой подсветкой…
– Уймитесь, фантазеры, – попыталась вмешаться Эльза, – там же трясина!
– Чепуха! Тем, кто построил «Антилор», по плечу любая трясина и вечная мерзлота! Монумент будет висеть в воздухе на антигравитационной подушке!
– Братцы, мы забыли про салют! Вменить в обязанность всем космолетам, возвращающимся на Землю…
– Троекратный, Оскар, троекратный!
Ни в этих словах, ни в интонациях не было ни на йоту фальши, – так веселиться могли только люди, которые долго и дружно делали какое-то чертовски сложное дело, и вот они свалили его с плеч. И решить эту задачу помогла им сказка о неведомом, трагически погибшем корабле, залетевшем из чужой звездной системы прямо на Подкаменную Тунгуску. Не припомни они эту легенду – и мысль запустить зачехленный и опечатанный дингль пришла бы слишком поздно.
Но они успели. До своего океана они дотянули.
Последний двигатель отключился, когда они шли над Таймыром. Взрыва не произошло: энергобаки были пусты. Они просто канули в ледяной океан, дойти до которого было их последней целью.
Этот рейс начинался просто и буднично, как, впрочем, и большинство рейсов, вошедших в анналы Большого Космофлота своим невероятным нагромождением случайностей и аварийных ситуаций. Собственно говоря, вся предыстория этого рейса сводилась к традиционной воркотне Полубояринова, который не жаловал новичков, недолюбливал вундеркиндов и затирал молодежь. Был у него такой маленький недостаток, которого никто бы не замечал, если бы он сам не рекламировал его при каждом удобном случае. Вот и теперь, когда надо было законсервировать базу на Земле Тер-Деканозова – просто снять людей и часть оборудования, – Полубояринов скорчил самую кислую мину, подписывая назначение Сергея Тарумова.
Хотя за было многое, а главное – Тарумов давно считался одним из лучших первых помощников. Командиры говорили о нем, что у него интуитивная способность оказываться на подхвате в любой взрывоопасной ситуации. Доходило до того, что если после вахты Тарумов почему-то задерживался в рубке, значит можно было ждать метеоритной атаки, нейтринного смерча или подпространственной ямы. Но Полубояринову этого было мало. «Рано ему садиться в командирское кресло, – брюзжал он, – а может, и вообще противопоказано. Тарумов – врожденный дублер». – «А вот это только в самостоятельном рейсе и обнаруживается», – справедливо возражал ему Феврие, который давно уже ходил первым штурманом. Собственно говоря, Тарумова Феврие знал только понаслышке, но скверный нрав Полубояринова был ему давно известен. Рейс несложный – отдохновение души плюс три нырка в подпространство – как раз то, чтобы проверить новичка. Чем черт не шутит! Командиров на флоте не перечесть, но вот НАСТОЯЩИХ командиров…
– Ладно, – сказал Полубояринов. – Пусть получает своего «Щелкунчика», чтоб не было этой обиды: продержали, мол, всю жизнь на положении правой руки. Я же сейчас не о нем, я о тебе, Дан. Подумал бы ты серьезно о моем предложении.
– Ладно, ладно, – отмахнулся тогда Феврие. – Еще будет время. Думаешь, приятно сидеть тут рядом с тобой в управлении? Брюзжишь на все Приземелье…
Так Тарумов получил свой корабль и со сдержанным восторгом стартовал к Земле Тер-Деканозова, или попросту Тера.
Там его не задержали: экспедиция доказала абсолютную бесперспективность освоения Теры, а засиживаться на «пустышке» было просто противно. К прилету «Щелкунчика» все контейнеры были тщательнейшим образом упакованы – только грузи. В бытность свою первым помощником Тарумов уже сталкивался с людьми группы освоения, которым приходилось сворачивать работы. Как правило, такая группа являла собой полный спектр естественного человеческого раздражения – от корректного и сдержанного до абсолютно разнузданного, переходящего в бешенство. Еще бы, никто лучше освоенцев не знал, во сколько обходятся базе такие неудачные попытки!
