– Именно ей наша клиника пришлась по душе. Я вижу, как она здесь блаженствует. Воображает, что удалилась от мира.
– А может, у нее камень на сердце? Ведь вашему брату костоправу, только бы скелет был в целости и анализы положительные.
– Видишь ли, Дан, что ты называешь «камнем на сердце» – это элементарное депрессивное состояние. Здесь другое. Глубже. Эта – из тех, что до тридцати лет интересуются только стихами и театром, после тридцати наконец начинают чувствовать себя девочками, после сорока – девушками…
– Ага, – отозвался Дан. – Это и я знаю. Самое страшное, что такие девицы после шестидесяти наконец осознают, что они уже женщины. А сколько ей сейчас?
– Приближается к тридцати. Ее ежедневная почта – театральные программы, газеты с рецензиями, магнитные ролики с записями самодеятельных театров и прочая дребедень. Не удивлюсь, если у нее над кроватью пришпилены стереофото разных знаменитостей – разумеется, не ученых и не звездолетчиков, а разных смазливых мальчиков, которые гробят свое свободное время на то, чтобы изображать этих самых ученых и звездолетчиков на любительских подмостках!
– Э-э, милорд Сидней Дж. Уэда, полегче! Или ты забыл, что перед тобой как раз находится не то чтобы известный, но достаточно смазливый мальчик с любительских подмостков? Вот только было бы у этого мальчика свободное время, чтобы продолжать…
Милорд Уэда безнадежно махнул рукой:
– Случай задержанного развития, совсем как у моей практикантки. Я давно уже подозреваю, что в выборе профессии у меня огромную роль сыграло общение с тобой. Понимаешь, с первого класса у меня теплилась надежда, что таким, как ты, когда-нибудь научатся хирургическим путем вправлять мозги.
– А еще собрать бы книги все да сжечь! С театрами в придачу.
– Да бог с ними, пусть остаются. Ты пойми, я, если серьезно, не против Эсхила, Шекспира, Чехова и Строгова. Я даже не против того, чтобы какой-нибудь космовакуумщик или генетик-проектировщик написал водевиль. Или водевили сейчас не пишут? Всё пишут? Прекрасно. И наконец, я не против того, чтобы, скажем, народный театр Гарвардского торфяного техникума исполнил его и записал на стереомаг.
– Ну, спасибо. А когда же будет против?
– Видишь ли, Дан, я против, когда моя практикантка все вечера пялит глаза в стереопроектор и складывает под кроватью штабелями кассеты с этими самыми смазливыми мальчиками, вместо того чтобы жить и мыслить самостоятельно, при помощи своего единственного и незаменимого мозга. Я против, потому что я не знаю, что такая практикантка может выкинуть…
– Ничего она не выкинет. Это ты ее выкинешь, доктор Уэда, только вот я не могу понять за что? Не за увлечение театром же, в самом деле…
Сидней посмотрел себе под ноги, засопел. А правда, и что это он взъелся на нее? Он вспомнил ее строгое лицо, ее очень светлые волосы, разделенные безукоризненным пробором, и аккуратный халатик, не с одним, а с двумя нагрудными карманами, и ее способность одинаково ловко работать обеими руками… Симметрия – это достаточно унылое свойство у молодой женщины. Но не это было главное в сестре Сааринен. Главное доктор Уэда сформулировал только сейчас – это безнадежная НИКОМУНЕНУЖНОСТЬ.
– Ей-ей, ты меня заинтриговал. Так что же ты, светило глиптопересадок, можешь инкриминировать сопливой практикантке?
– Сейчас – ничего. Но когда смогу – будет поздно. У меня такое ощущение, что она может оказаться фанатичкой.
Он проговорил это медленно и уверенно, хотя никогда раньше об этом не думал. И сам удивился сказанному.
– Ну ты загнул, милорд Сидней Дж.! – Арсиньегас удивился не меньше его. – Ты понимаешь, в двадцатом веке до нашей эры можно было быть солнцепоклонником, но нельзя – убежденным монотеистом. В двадцатом же веке нашей эры еще по каким-то причинам можно было быть христианином, но нельзя – убежденным солнцепоклонником. Еще через два века можно было быть фанатиком науки, но уже никак – религии. Сейчас фанатиком быть вообще нельзя, ибо фанатизм упразднен, как дифтерит. Я излагаю достаточно популярно для костоправа?
«Что-то со мной происходит, – думал Сидней. – Нужно отвечать ему, а язык не поворачивается. Устал, наверное. Устал вообще и от Дана в частности». Если встречаешь школьного приятеля и три вечера подряд треплешься с ним так, словно вы оба еще сидите верхом на парте, то на четвертый день надо либо становиться друзьями, либо переходить на деловой язык. Либо расставаться. Дружбы не получилось в школе, не будет и теперь. Но тогда не заходи дальше эпического «а помнишь?..», и весь этот нелепый, непонятно как возникший разговор о сестре Сааринен – инцидент досадный и никчемный.
– Да, так мы остановились на том, что ты меня выписываешь. – Дан, словно догадавшись о его мыслях, спас положение.
Доктор Уэда облегченно пошевелил плечами.
– Да-да, – подтвердил он, – выписываю. Всенепременнейше. С рассветом можешь отправляться на все четыре стороны. И вызови свой любезный гидромобиль, а то у нас лишних не держат.
– Прелестная ситуация: тебя – в шею, а ты скачешь от радости, как зайчик. Сейчас вызову. Это у тебя дальний фон?
