– Все это так – и не так. Конечно, донора можно рассматривать как контейнер с запчастями. На чужих мы так и смотрим, иначе мы не смогли бы работать. Но для тебя это – второй ты. Твой брат-близнец, выращенный, правда, искусственно, но из твоей плоти, то есть из твоих клеток и под диктовку твоей ДНК. Вот если бы я свел тебя в глиптотеку и показал набор сердец, печенок и еще кое-чего жизненно важного, то ты просто пожал бы мне руку и ушел, вполне удовлетворенный уровнем современной медицины. И стал бы еще безрассуднее на своих испытаниях. Но если я покажу тебе это сердце и руки, эти глаза и селезенку, но все скомпонованное в единое тело, ТВОЕ СОБСТВЕННОЕ ТЕЛО, – то я не поручусь за твою психику.
– Плохо же ты меня знаешь.
– Да уж как-нибудь. Понянчился.
– Полагаешь, что я свихнусь?
– Нет. Но ты не забудешь этого никогда в жизни. До самого последнего своего часа, когда будут исчерпаны все жизненные ресурсы и твоего собственного организма, и твоего персонального донора, и отдельных препаратов глиптотеки.
– Так… будем считать, что мой душевный покой ты сберег. Но трудно поверить, что вас самих не угнетает, что вы режете одних людей во имя спасения других.
– Нет, Дан, не угнетает. Потому что доноры – не люди. Это неодушевленные препараты, если хочешь. Впрочем, нет – каждый первокурсник мается перед первым своим сеансом в анатомичке, хотя он имеет там дело со свободным, или безоригинальным донором, хозяин которого загинул где-нибудь на любезном твоему сердцу Марсе, где еще нет донорских клиник, или вообще в пространстве, откуда можно просто не вернуться. Но ведь и триста лет назад первокурсников мучило то, что пропахшие формалином, не имеющие уже никакого отношения к истинной живой матери экспонаты анатомички – это бывшие люди…
– Ты все время хочешь внушить мне, что доноры – не бывшие, не настоящие и никогда не способные стать людьми объекты…
– Вот именно. Ни-ког-да.
– А ты намеренно не вспоминаешь об этих… объемных снимках пси-структур? Ведь это – единственное, чего не хватает донору, чтобы стать человеком. Вот сегодня у меня сняли такой отпечаток – разве не достаточно наложить его на моего донора…
– О, как кстати, что ты напомнил, – сходи и переснимись. Там брачок. Ни в коем случае не улетай, не переснявшись.
– Ладно, ладно, ты мне зубы не заговаривай! Мне уже внушали сегодня, что на каждом углу меня ждет глубочайшая амнезия – влезу ли я в переменное магнитное поле, или от информационной перегрузки, или методом Пирра, царя эпирского, – ночным горшком по голове… Так? И приволокут меня, бесчувственного, к тебе же в клинику, и достанут утрешний снимок, где вся моя память на одиннадцать часов пятнадцать минут сего белого дня, и наложат на мои бедные опустошенные извилины весь тщательно сбереженный запас моей информации… Так?
– Так. И даже с довеском в виде правил безопасности при работах на поверхности Марса, скажем, – такие вкладыши не противоречат врачебной этике. А действительно, не впечатать ли тебе их заодно, раз уж ты будешь в мнемокресле?
– Стоп, доктор Уэда. Все не так. Не отшучивайся. Ведь ты сейчас признал, что я, вот этот самый я, – не нужен! Он перестал быть ценностью, точкой приложения врачебной этики! Ведь у вас есть тело – донор и душа – запись памяти. Зачем вам ремонтировать меня, весьма поношенную биомашинку, с которой хлопот не оберешься, когда достаточно совместить то, что имеется в ваших кладовых, – и готов новенький Дан Арсиньегас? Дух – тот же, тело – здоровее; врачебная этика должна быть за, да еще и обеими руками. А может, вы уже так и делаете, а, эскулап Уэда? Может, настоящий Арсиньегас уже валяется где-то в холодильнике?
Сидней устало пожевал губами – очень не хотелось признаваться в ограниченности своего могущества:
– Видишь ли, Дан, вся твоя тирада не имеет смысла, потому что мы не умеем этого делать… Ну да, совместить тело, а вернее, мозг донора с записью пси-структуры оригинала до сих пор не удалось. Почему? Спроси что-нибудь полегче. Вот почему мы не можем спасти пациента, у которого необратимо поражен мозг: переносим мозг донора, работа ювелирная, вживление полное, а как доходит до наложения памяти…
– Отмирание коры?
– Ну, с этим мы умеем бороться. Здесь другое. На общедоступном языке – квазилетаргия. Мозг донора никакими силами нельзя разбудить. Не желает он просыпаться. Не желает!
– Слушай, Сид. – Дан схватил своего друга за лацканы белого халата. – Слушай, эскулап-недотепа! Во мне взыграл прирожденный экспериментатор, а это верный признак, что решение где-то у нас под носом. Ты говоришь – отпуск? Я беру два месяца, и мы запираемся у тебя в лаборатории. Да не бойся, не буду я приставать к тебе, чтобы ты свел меня на брудершафт с моим донором. Пусть дрыхнет в морозилке, мои печенки-селезенки стережет. Займемся делом, и я клянусь тебе, Сидней Дж., мы эту проблемку расколем! Ну, решайся, увалень!
Сидней Дж. Уэда осторожно высвободил свой халат. Так и есть, лацканы словно корова изжевала. Навязался… экспериментатор.
