Сегодня наиблагороднейшему исполнилось сорок девять лет. Еще год назад по этому случаю устроили бы недельное гуляние на весь Мавин-Тэлэй, но нынче о дне рождения некогда было даже помнить.
Огонь бесстрастно лизал бумагу, покрытую завитками темно-зеленых укропных чернил.
Союзнички, как же. Такую цену заломили за пару строчек, что пришлось опустошить последние сундуки.
Они бы еще в середине будущего лета это прислали, смерч дери! Обда начала форсировать Принамку две недели назад, а сильфы спохватились только теперь.
Сожалеть смеют. Наиблагороднейший не верил ни единому слову. Возможно, четыре года назад он бы купился. Но не теперь. После исчезновения Лавьяса Даренталы, после того, как открылось, что «воробушки» тайно заключали с обдой союзнические договора и продавали доски новейших моделей, которые теперь она пустила в дело. Глава Ордена не верил в бредни и отговорки про загадочного колдуна — почти фольклорного персонажа — якобы создавшего собственную модель досок, устойчивых к влаге и ветру. На что сильфы надеются, столь топорно пытаясь скрыть собственные делишки?
Вековой союз распался в тот день, когда сильфийская девчонка, удрав с обдой из Института на ворованном тяжеловике, сумела добраться до своих. А все, что было после — лишь попытки вытащить последние ценности из развалин.
Наиблагороднейший слишком хорошо знал, как приходят к власти. Оступившихся противников убивают, выпалывают с корнем, как поступили когда-то с Жавраном Аром. А его уцелевшая дочь, кстати, не последняя сошка в свите Климэн Ченары, и разверзнись небо, если она не захочет отомстить за гибель отца.
Наиблагороднейший слышал, что Артасий Сефинтопала присягнул обде на крови, оставшись живым. И понимал — с ним самим такого не будет. Климэн Ченара — змеюка, пригретая у сердца Ордена. Она не простит преследований, наемных убийц, наконец, самого свержения обды пятьсот лет назад. Она растопчет их, сожрет с потрохами, а остатки бросит на добивание сильфам.
И вот, последние дни, когда наиблагороднейший еще мог что-то изменить, отдав нужный приказ флоту, были упущены по милости «воробушков». На Принамке идет бой, гарнизон прибрежного города Мятезуч, усиленный войсками из Голубой Пущи, выполняет приказ стоять насмерть. В камине догорает последнее сильфийское письмо. Страшное слово «крах» сделалось почти осязаемым.
«Высшие силы, а ведь мне всего сорок девять…»
Из этих сорока девяти он был наиблагороднейшим лишь пять лет. Сумел подсидеть прежнего главу Ордена год спустя после смерти Жаврана Ара — самого серьезного соперника из всех. И готовился к долгому правлению, почти беззаботной жизни. Структура Ордена была прочна, идеалы — вечны, Институт год от года пестовал новых последователей, благородные господа надежно управляли провинциями, веды в Гарлее не слишком заедали, сильфы исправно создавали видимость добрых отношений. Прежний наиблагороднейший при таком раскладе дожил до ста восьми лет — благо, сильфийская родословная позволяла. И преемник собирался жить не меньше.
А теперь дата его смерти определена днем взятия Мавин-Тэлэя. И с началом форсирования Принамки ни одна собака в городе уже не сомневается, что этот день рано или поздно настанет.
Во времена прежних обд столица Ордена была лишь крохотным торговым городком у границ Голубой Пущи. Но лет триста назад, когда Принамкский край окончательно разделился на две части, тогдашний наиблагороднейший поместил в Мавин-Тэлэе свою резиденцию. А там, где живет власть, вырастает столица.
Город был отстроен на сильфийский манер — широкие улицы, обилие белоколонных зданий с плоскими крышами, кованые ограды и крошечные палисадники. Стен не было никогда, и теперь они наспех возводились поверх земляных валов. Наиблагороднейший родился и вырос в Мавин-Тэлэе. Его трясло при мысли, что война приблизилась к родному городу на расстояние трех дней полета. В редкие минуты отдыха он не мог спать спокойно. Мерещились взрывы, кровавая резня, казни и, самое главное, обда. Наиблагороднейший никогда не видел Климэн Ченару наяву. Но во снах она являлась как живая, с оскаленными клыками, молниями из глаз, держа в одной руке зазубренную плеть с ошметками мяса благородных господ, а в другой — топор палача. Она всегда была скора на расправу, и наиблагороднейший просыпался в поту, долго приходил в себя и пил шестьдесят капель укропной настойки. Он пропах укропом и спиртом, его сторонились собственные подданные, от которых порой несло даже больше. Уже год орденская верхушка жила в страхе и смятении. Хорошо было ведам не признавать обду! Для них она была всего лишь сказочкой о прежних добрых временах. Для орденцев ожил ночной кошмар, о котором страшно упомянуть вслух.
Письмо догорело, и огненный язык слизал остатки с черного полена.
