– Хочу выпить за друга, рядом сидящего. Устроил всю эту похоронную канитель, как по нотам, и поляну со скидкой накрыл, светлая, как говорится, ему память…
Друг пьяно и ошарашенно покосился на него.
– Ты чего лепишь, дурик? – возмутилась дородная бабища в черной косынке. – Вообще… при чем здесь какие-то, блин, друзья?
– А, да… – согласился сутулый. – Ну, а что до покойницы, пусть святые встретят честь по чести, оценят заслуги… Ну, всего ей желаю там: удачи, здоровья в личной жизни…
Серегин задернул шторку. Бред… И вся его жизнь – бред!
На следующий день он улетел в Америку и сразу же отправился к Элис.
– Привет, шпион! – с радостным хохотом бросилась она ему на шею. – Тебя не пытали в бетонных застенках КГБ?
– Обошлось, – невольно улыбнулся он.
– Ты уехал, я тоже взяла отпуск и махнула в Лас-Вегас! – мечтательным тоном поведала она, а потом вдруг неожиданно посерьезнела и хлюпнула носом. – Олег! – произнесла она торжественным тоном. – Я грязная сука. Я встретила там парня…
– И?.. – продолжил Серегин, невольно похолодев и подобравшись.
– Так распорядилась жизнь, – уже буднично прибавила она. – Он такой… широкий! Он вице-президент «Кока-колы»! Он подарил мне «ягуар», и мы там обвенчались…. Он дает мне пять миллионов за гарантию брака… Дорогой, ты должен меня понять! Но, что касается поручений правительства, мы также можем встречаться, и…
– В общем, тебе очень жаль… – резюмировал Серегин.
– Мне очень жаль! – горестным тоном подтвердила Элис. При этом она была совершенно и безукоризненно безыскусна.
И как он не разглядел в ней обычную американскую куклу…
Да, вот уж всучила ему судьба «куклу», так «куклу»… И поделом! Он же привык к русским женщинам – безоглядно преданным, искренним, мучающимся… И одухотворил с детства знакомыми образами всего лишь идеальное тело…
«Хочешь иметь идеальное тело? – вспомнилась реприза циника Джона. – Пятьсот долларов, и всю ночь оно будет твоим…»
Через неделю он снова вылетел в Москву по срочному вызову куратора. На встрече с ним Серегину представили молодого человека лет тридцати с приятным открытым лицом.
– Леонид, – протянул тот сухую крепкую руку.
– Вам предстоит познакомиться ближе, – последовала директива из-за плеча. – Леонид отныне как бы ваш новый «шеф». По возвращении в Штаты вы доложите офицерам свои первые впечатления о нем. Ваши впечатления мы составили в письменном виде, ознакомьтесь.
– Начинается большое дело? – хмуро догадался Серегин.
– Именно…
В тюрьме Федору было куда легче, чем в зоне. В тесноте камеры всегда оказывался уголок, где можно было, отрешившись от всего, спокойно сидеть и читать какую-нибудь книгу, отвлекаясь лишь на прогулки по двору или вызовы к следователю. Здесь же, за серым дощатым забором, на огромной территории буквально бурлила жизнь, в которой зеки пользовались практически никем не контролируемой свободой. Люди передвигались по обширной территории как им того желалось и занимались чем хотели: качались на турниках, играли в волейбол, просто слонялись из барака в барак, курили под навесами крыш. Насилию, которое совершалось здесь постоянно и походя, никто не придавал особого значения. Контролеры не очень-то влезали во взаимоотношения мужчин в черных спецовках с бирками, а стоящим на вышках часовым и вовсе было плевать с высоты своего положения на то, что творилось внизу. Впрочем, сцены драк их немало занимали, и порой они с хохотом и с поощрительными матюгами их комментировали.
Здесь был строгий режим, здесь выживали только бывалые хищники. Остальные тихо прозябали, съеживались, существуя поодаль от сильных и наглых, тиранящих их. В их число входил и Федор. Только тут он понял, какая он тряпка и слабак. Он не умел грязно ругаться, не мог бить людей по лицу, а зарезанный им Булава казался всего лишь призраком из давнего привидевшегося кошмара, а ведь чего не натворишь во сне? Здесь же вся его миролюбивая беззлобная суть обнажилась, став понятной каждому. И каждый мог его пнуть и унизить. У него не было никаких уголовных навыков и бытовой смекалки, он был доверчив и глуп, беззащитен перед самыми незатейливыми кознями и, кроме того, страшно боялся насилия как такового. Поскольку он, не скрываясь, крестился и частенько с отсутствующим видом бормотал себе под нос молитвы, зеки избрали ему кличку Монах. Кличка была необидной, даже значительной, и в этом ему повезло. Повезло и в другом: подельника Корягу поместили в ту же самую зону, где своей силой, бесстрашием и судимостью по дерзким статьям тот сразу же оказался в почете у влиятельных уголовников, и надежная тень товарища снова укрыла его спасительным пологом, повысив шансы уцелеть в очередном закутке человеческой подлости, извращений и людоедства.
