Когда Энн вошла в частную клинику, ей предложили подождать в приемной, хотя она пришла в точно назначенное время, потому что не желала оставаться там ни одной лишней минуты. Врач, как выяснилось, задерживался. Перебрав подборку модных журналов со светскими сплетнями, она нашла единственный экземпляр «Пикчер пост» – «Сейчас его цена всего 4 пенса!» – и села в уголок большого зеленого кожаного дивана, каких в приемной стояло три, и на каждом сидела пациентка.
Энн рассеянно перелистывала черно-белые страницы – мелькали пышногрудые старлетки, выходящие из элегантных, последней марки автомобилей, в огромных воронках от бомб играли истощенные дети, между ними появлялись «Наши великие соотечественники – дополнительная серия». Энн то и дело взглядывала на свои часики. И вдруг заметила руку с ярко-красным маникюром и множеством колец на пальцах. Она подняла глаза от журнала и увидела знакомую рыжую меховую шубейку. Ее обладательница, которая во время нынешнего визита держалась гораздо увереннее, широко улыбнулась и подошла к ней. Диван просел под ней, когда она уселась рядом.
– Ну надо же, мы опять встретились! У вас все хорошо, милочка? Опять пришли к доктору Бениону?
Энн неопределенно кивнула, но появление сестры избавило ее от необходимости вступить в столь занимательную беседу.
– Произошла ошибка, я уверена, – прямо призналась Энн, когда врач спросил ее, почему она сочла необходимым прийти на консультацию еще раз.
Он с выражением холодного недоумения полистал историю ее болезни, потом взглянул на нее сквозь полуопущенные веки, словно перед ним была совершенная дурочка, посмевшая усомниться в подлинности двух десятков дипломов, развешанных в рамках по стенам кабинета.
– Никаких сомнений быть не может, миссис Монт. Тем более что определить такую вещь совсем нетрудно. По моим подсчетам, ваш ребенок появится на свет в середине июня.
Энн приехала в Робин-Хилл разбитая, в полном смятении чувств, которые разрывали ее душу. В поезде она то и дело вынимала из кармана пальто письмо и вертела его в руках, как будто от этого напечатанные там слова каким-то чудом могли изменить смысл и сказать ей что-то успокаивающее. Продрогшая до костей, она прошла на кухню, и ее сразу же потянуло к старой чугунной плите, от которой исходило тепло. Она встала перед плитой, не сняв пальто, перчаток и шляпки, зная, что даже здесь, в этом тепле ей не согреться, потом снова вынула из кармана письмо. Сейчас она его сожжет и будет вопреки всему надеяться, что Бенион ошибся. А если он не ошибся, если то, что невозможно и представить, правда, все равно процесс кончится раньше, чем ее положение станет заметно. Кит ни о чем не должен узнать, не должен воспользоваться случившимся, чтобы удержать ее. Повторив в последний раз про себя как заклинание эту короткую, изменившую всю ее жизнь фразу, она наклонилась, чтобы открыть печную дверцу.
– Энн, милая!
Она выпрямилась и, спрятав руку с письмом за спину, повернулась к стоящей в дверях Пенни.
Мачеха казалась еще более юной, чем была на самом деле; лицо у нее раскраснелось, как у школьницы, которая хочет рассказать какой-то важный секрет, голубые глаза сияли.
– Я решила дождаться, пока твой папа вернется домой, но это свыше моих сил, я просто не могу. Это такая радость! Энн, милая! Я уже почти перестала надеяться, и вот наконец… Энн, у меня будет ребенок!
Пенни обняла Энн, и та безвольно подчинилась, не зная, что ответить, лишь скомкала письмо в руке за спиной.
«Люди строят дома, а потом дома начинают формировать людей. Недаром же зал суда, в котором они сидели, так напоминал церковь при привилегированной школе для мальчиков – традиционные панели темного дерева, псевдоготика, – так размышлял баронет, оглядывая помещение ироничным взглядом, в уголках его глаз в эти дни стали заметны морщинки. – Мы сидим смирно, как школьники, с чистыми шеями и в белоснежных воротничках, как того неукоснительно требует надзирательница, изо всех сил стараемся не прислониться спиной к жесткой спинке скамьи и ждем, когда начнется служба, потом стремимся уйти, как только она кончится, и ни минутой позже, при этом подсчитываем, хватит ли у нас денег, чтобы, уходя, положить в ящик для пожертвований».