У Египта не было иного выбора, как принять все унизительные условия. Используя такую тактику, израильтяне доводили Третью армию до полного изнеможения, держа ее в заложниках, чтобы мы выполнили все навязанные ими условия. Например, когда они, наконец, соизволили встретиться с Гамасси на 101-м км, то отказались обсуждать пропуск припасов Третьей армии, пока мы не выполним их срочное требование. Они требовали отпустить на свободу одного из их шпионов, по имени Авидан, который отбывал большой срок в египетской тюрьме. Президент утвердил его освобождение. На следующий день, 30 октября, Гамасси передал его израильтянам. (На более позднем этапе переговоров израильтяне потребовали освобождения других своих шпионов, в первую очередь некоего Баруха Мезрахи, египетского еврея, который ранее эмигрировал в Израиль, а потом вернулся под другим именем).
Освобождение Авидана было только первым из целого ряда требований. Затем Израиль потребовал произвести обмен пленными. По правилам ведения войны обмен пленными производится только после подписания перемирия или иного соглашения, а Гамасси имел полномочия только вести переговоры о разъединении войск. Он пытался договориться о следующих условиях: пленные будут отпущены, как только Израиль отведет войска на свои позиции 22 октября. 14 ноября Голда Меир заявила в Кнессете: «Ни один килограмм припасов не будет пропущен в Третью армию, пока нам не вернут наших солдат, захваченных египтянами». Мы уступили. Обмен пленными начался на следующий день.
К этому времени похолодало. Мы попросили разрешения переправить одеяла и теплую одежду солдатам Третьей армии. Израильтяне отказали.
Израилю было мало действовать нам в пику негласно. Они хотели публично унизить Египет. Они объявили, что 2–3 декабря их корабль «Беэр-Шева» нарушит объявленную нами блокаду Красного моря и пройдет через пролив Баб-эль-Мандеб. Правда, блокада не действовала с 1 ноября, когда мы позволили танкеру с грузом 123 000 тонн беспрепятственно проследовать в Израиль мимо наших конвойных кораблей из-за опасений, что израильтяне откажутся пропустить припасы в Третью армию. Но Израилю было мало тайных уступок.
Когда Каир пожаловался Вашингтону на непримиримую позицию Израиля, давление только возросло. 4 декабря Исмаил Фахми, наш министр иностранных дел получил письмо от Киссинджера, в котором говорилось:
— переговоры между Египтом и Израилем на 101-м км должны возобновиться «на деловой основе»;
— предложения Ярива от 22 ноября могут стать основой для мирной конференции в Женеве;
— если арабские страны не снимут эмбарго на поставки нефти до конференции в Женеве, Соединенные Штаты, возможно, не смогут влиять на ход конференции.
Киссинджер не уточнил, что он имел в виду под «деловой основой». Но если это означало взаимные уступки, без сомнения, все уступки должны быть с нашей стороны. И, по-видимому, не только с египетской. Эмбарго на поставку нефти начало давать нежелательный эффект. Теперь Киссинджер принуждал Египет убедить его арабских союзников снять его. Получается, что весь арабский мир должен был заплатить за окружение Третьей армии.
К этому времени начались поиски козлов отпущения. Оглядываясь назад, я понимаю, что к 23 октября Садат, должно быть, понял необходимость найти оправдание своим действиям, когда окружение израильтянами Третьей армии развеяло его лживые сказки о семи танках в зарослях у Деверсуара. Но первые признаки этого появились только месяц спустя.
21 ноября: совещание Верховного совета Вооруженных сил. Председательствует Садат. Ясно, что большинство сидящих за круглым столом были в ярости и чувствовали унижение из-за бесконечных требований Израиля в переговорах на 101-м км и из-за тяжелого положения Третьей армии, которое вынуждало нас выполнять эти требования. Президент размышлял о прорыве противника:
«Всего одна ночь, — говорил он. — Только подумайте. Одна ночь, когда наши войска не сделали все, что в их силах, и противник смог переправить бронетехнику на западный берег. Одна единственная ночь с 18 на 19 октября. Если бы мы действовали правильно и энергично этой ночью, мы бы ликвидировали прорыв, и ничего этого бы не случилось».
Я сразу понял, к чему он клонит. Ночь с 18 на 19 октября я провел в штабе Второй армии. Я не был намерен терпеть это.
«Г-н президент, — сказал я. — солдаты Второй армии сделали все, что в их силах ночью 18 октября».
«После войны, — сказал президент, — мы учредим расследование для определения меры ответственности каждого за этот прорыв».
«Прекрасно, — сказал я. — Действительно очень важно знать, кто за это отвечает».
После совещания Исмаил и я проводили президента до машины. Когда мы шли назад, министр сказал: «Почему ты так разговариваешь с президентом? Зачем принимать его замечания на свой счет? Разве ты командовал Второй армией?»
