— А теперь о твоих ошибках, — продолжила объяснять Мони. — Са́мой главной была нерасторопность. Отвлекая эми от своего члена, нужно без промедления и максимально глубоко засунуть язык ей во влагалище. А вот то, что ты его трубочкой свернул, — это правильно, молодец. Кстати, хочешь, чтобы форма твоего языка идеально отвечала потребностям неолетанок? Кивни, если хочешь. — Я кивнул. — М-м-м, отлично, — промурлыкала Лимоника, — тогда пожелай этого. Прямо подумай: «Я хочу, чтобы мой язык стал ещё длиннее и толще, чтобы формой своей он был удобен для усиков, чтобы неолетанки балдели, тиская его в своём влагах-х-а-а-а-а-р-р-р!»
Проговаривая эти "мысли", неолетанка сбилась от нахлынувшего на неё удовольствия и снова принялась всасывать в себя язык-трубочку. А розовое сияние её разгорелось очень ярко, приобретая неожиданно более насыщенный и тёмный оттенок. Оно затопило влагалище и будто бы стало плавить мой язык, делая его податливым и текучим. Тот стал ещё больше вытягиваться в длину и словно бы спекаться, превращаясь из свёрнутой трубочки в сплошную, цельную. Я ощутил, как усики энесты бесцеремонно и уверенно ощупывают края моего языка.
«Боже! Какие они у неё напряжённые и толстенькие, — с восторгом думал я. — Будто набухли от эрекции».
— А сейчас, — с придыханием сказала Мони, — я сделаю то, что никогда не позволила бы себе с мужским членом… оторвусь…
Тело энесты охватила мелкая дрожь, и она, крепко притиснув меня к себе, скрещёнными на шее ногами, со сладким взрыкиванием засадила оба своих усика мне в язык. Ох! Это было очень экстремально. Она не вошла в меня, а именно ударила, сильно, резко, со всей своей несдерживаемой дури, и тут же выгнулась от пронзившего её блаженства, а пото́м с рычанием ударила меня вновь.
Усики её, казалось, обезумели и стали грубо трахать трубочку языка, двигаясь то одновременно, то вразнобой. Смазка, которой они обильно сочились, в значительной мере смягчала ударные резкие проникновения. Сами усики были тоже не из железа и, несмотря на всю свою эрекцию и раздувшуюся толщину, ощущались скорее как шнуры из твёрдой резины со смягчённой оболочкой, чем как спицы из металла. И тем не менее от этих бешеных трахающих движений язык мой заныл и онемел. И я очень порадовался, что не член мой вставлен в тугое лоно неолетанки.
Само влагалище тоже бушевало. Оно резкими рывками пыталось всосать в себя мой язык ещё глубже, и тот будто бы постепенно удлинялся под действием мощных импульсов разряжения. Мне казалось, что он плавно вытягивался и принимал какую-то необычную, не цилиндрическую форму, утончённую у основания и утолщённую на конце. Выполняя свои волнообразные сокращения, влагалище неолетанки, как умелый гончар из глины, лепило из моего языка наиболее приятную для себя фигуру. И по тому, как усиливались и обострялись ощущения энесты, достигая пикового накала, я понимал, что язык мой приближается к некоему совершенству.
Впрочем, всё, что я тут длинно и подробно описывал, происходило в течение довольно короткого отрезка времени. Лимоника настолько быстро разогнала своё возбуждение ударными пронзаниями усиков, что достигла пика секунд за пять и пото́м ещё примерно столько же времени балансировала на краю. Остановив движение усиков, она ласкала их вибрирующие от кайфа тельца волнообразными движениями влагалища, проминая мягкую податливую трубочку моего языка.
А пото́м Мони взорвалась и выстрелила в меня розовым штормом, выгибаясь в экстазе. Она сладостно рычала, выплёскивая мне в горло тугие острые струйки своего жидкого горьковато-сладкого блаженства. Стиснув основание языка стенками влагалища, она максимально сжала выходное отверстие, сделав его плотным и особенно приятным для усиков, которые, дёргаясь в импульсах разрядки, преодолевали тугое сопротивление, протискиваясь через узкое колечко, и от того стреляли особенно мощно и долго.
Выгибаясь от кайфа и вскрикивая, Лимоника извергалась в меня секунд тридцать, выплёскиваясь не только своим детородным соком, но и мощными импульсами розовой энергии. И лишь когда накал свечения её стал угасать, тогда и стихия оргазма неолетанки начала успокаиваться. Ещё какое-то время кайф её шёл на спад, а пото́м она замерла и блаженно расслабилась, укладываясь на спину и прикрывая глаза. Ноги энесты перестали сдавливать мою шею, и стопы её скользнули вдоль моей спины, расслабленно погружаясь в воду. Однако вагина Мони, крепко присосавшаяся к моему лицу подобно плотоядному рту, по-прежнему сохраняла свою хватку и продолжала меня мягко посасывать.
Неолетанке нравились ощущения, которые давал ей этот контакт с моей кожей. Они заметно замедляли затухание приятных ощущений и продлевали томное блаженство релакса. Мони вдруг выгнулась и затряслась от новой серии оргазмических импульсов, выплёскиваясь остаточками своей спермы. То был не новый оргазм, а лишь отголоски прошедшего. И всё равно энеста эти отголоски принимала с большим удовольствием и явно собиралась вкусить их все.
