– Значит, вам в жизни нужна радость, – выдала я заключение.
– И то правда, – согласилась Елена Николаевна. – Вот вы с Костей к нам сегодня пришли – и я всей душой радуюсь. Это для меня праздник.
– Извините, что спрашиваю… Юля была у вас единственная дочка?
– Да, – кивнула женщина, – единственная. Больше как-то не получилось.
– А из детского дома кого-нибудь взять не хотите?
– Сложный вопрос… – вздохнула она. – Я недавно заходила туда повидаться с Ниной, а как увидела деток, гуляющих на площадке, так сразу слёзы на глаза навернулись. Мы с Мишей думали о приёмных детях, всерьёз думали. Но не решились. Страшно, что не справимся, что не сойдёмся характерами с ребёнком, что не сможем друг друга полюбить, в конце концов…
– Да, у нас много деток, которые любят и ждут из тюрем своих лишённых родительских прав мам и пап. Вот это и правда страшно. Вряд ли кто-то из них дождётся. Но есть и те, кто мечтает о любящих родителях, пусть и приёмных. Вон, взять хотя бы Гулю, которая мёртвой хваткой вцепилась в Костю, когда он забирал меня… – я усмехнулась, когда вспомнила свою носатую соперницу.
– Обычно взрослых девочек редко забирают из детского дома. Нина Алексеевна рассказала, что ты жила у них всего полгода до того, как тебя забрал Костя… – задала свой полувопрос она.
– Редко. Почти никогда. Но Костя сам меня туда притащил. Я ж бродяжкой была. На чердаках с голубями ночевала. Детдом представлялся мне ужасным местом, где детей бьют и унижают.
– Господь смилостивился над тобой и послал тебе хорошего опекуна, – улыбнулась Елена Николаевна.
– Это да, – согласилась я. – Я стараюсь его не огорчать… Правда, не всегда получается.
– Признаться, когда я впервые увидела вас в торговом центре, то подумала, что вы пара.
Невнятный звук, то ли удивления, то ли неловкости, застрял у меня в горле. И ещё я, кажется, покраснела. Упс!
Нож, которым я чистила яблоко от кожуры, соскользнул и резанул мне по пальцу.
– Ой… – пискнула я.
– Скорее под кран палец! – Елена Николаевна отвела меня в ванную, где ловко обработала и залепила мне порез пластырем.
– Извините, это я от удивления, – наконец, выдала нечто членораздельное я.
– Это ты извини. Глупость я ляпнула. Просто мы всегда относились к Косте, как к родному, а после трагедии он закрылся и ушёл в себя. Но ведь Юленьки больше нет, а мы-то остались. Жизнь продолжается. А сейчас Костик вроде как ожил…
– Ожил, ещё как ожил, – подтвердила я. – Издевается надо мной, над цветами моими смеётся, – припомнила ему алое.
Елена Николаевна с живейшим интересом выслушала мою историю про спасённый цветок.
– У нас Юля раньше любила цветы. У неё все подоконники были уставлены зеленью.
– А, так у Кости её щучий хвост стоит? – догадалась я.
– Думаю, её. Мужчины редко держат дома зелень.
– Единственный выжил, – вздохнула я. – Костя его и не поливал почти, беднягу. А теперь он зацвёл белыми цветами. Цветок, в смысле, – уточнила на всякий случай.
– У меня стоит щучий хвост десять лет – ни разу не цвёл, – удивилась женщина. – Надо же, видимо, цветы чутко реагируют на энергетику человека. А хочешь, я тебе замиокулькас подарю?
– Это что ещё за зверь такой? – не поняла я.
– Тоже цветок. Мы вот привезли его в новую квартиру, а он невесёлый какой-то. Может, у тебя ему будет лучше?
– Ну… Давайте, – согласилась я.
Чего уж мне? Одним больше. Разницы почти никакой.
***
Пока мужчины, закончив дела на кухне, сверлили стену в большой комнате, чтобы повесить картины, мы с Еленой Николаевной закончили приготовления и отправили пирог печься в духовку.
– У вас тут уютно, – оглядела я новенькую-готовенькую кухню.
– Ради бога, заходите в гости почаще, – ответила женщина. – И ты одна тоже приходи к нам, мы тебе всегда будем рады.
– Часто вряд ли получится. Понедельник, среда, пятница у меня скалолазание, а по вторникам и субботам я волонтёрю в доме малютки, – честно призналась я. – А перед сном учу уроки. В воскресенье как-нибудь если только…
– И ты каждую неделю ходишь водиться с детками?
– Ну да, – кивнула я. – Поначалу я всё ревела-ревела, и стыдно было, что дети на меня глазеют. А потом привыкла.
– Нина рассказывала мне про девочку с заячьей губой, которую отправили на операцию благодаря тебе.
– Аришку, – только и смогла произнести я, а потом слёзы размыли картинку у меня перед глазами.
– Ну, ну, не плачь, – Елена Николаевна приобняла меня за плечи. – Всё же закончилось хорошо, для неё нашлись мама и папа.
«Ой, вот прямо по больному проехалась», – сетовал мой ворчун.
– Угу… Я хотела… Хотела её… себе… – всхлипывала я.
– Что опять случилось? – на кухню влетел встревоженный Костя.
– Мы говорили про девочку из дома малютки, Аришку, и Наташа вдруг расстроилась, – рассказала Косте Елена Николаевна.
– Ох, – недовольно вздохнул он. – Наташа, мы с тобой уже всё это обсуждали!
А я что? Я-то всё понимаю. Но если плачется и не останавливается, то что мне сделать?
Все дети заслуживают, чтобы их любили и заботились о них, но почему-то именно Аришка казалась мне родной, моей и ничьей больше. Не могу я забыть о ней, как о съеденной конфете. Вот и реву.
Всхлип, другой…
