Сам юноша держался с невероятным стоицизмом, не сводя с Болтона глаз, даже когда тот ковырялся в ране. Миссис Койнвуд тоже успокоилась и, целомудренная, как монахиня, стояла на коленях у Болтона, пока он работал. Она поблагодарила его за помощь и своим шелковым голосом умоляла хранить в тайне события этой ночи. Хоть Болтон и был занят делом, ее близость и этот голос у самого уха заставили волоски у него на затылке встать дыбом.
Рана мистера Койнвуда оказалась серьезнее, и Болтону пришлось ампутировать ему большой палец на правой ноге. Койнвуд был мертвецки пьян и потому перенес операцию хорошо. В любом случае, в голове у него засела мысль, не оставлявшая места ни для чего другого. Он открыл свой замысел Болтону, как только жена и сыновья оказались вне пределов слышимости.
— Болтон, — простонал он. — Пошли за моим проклятым стряпчим. Пошли за Люси, черт бы его побрал. Сделаешь ведь?
— Разумеется, — ответил Болтон, накладывая швы.
— Ни пенни они от меня не получат, Болтон, прокляни их всех троих!
Когда все было кончено и последняя капля крови вытерта, Болтон из самых добрых побуждений попытался утешить пациента мыслью, что теперь-то его хотя бы перестанет мучить подагра. Но Койнвуд снова пришел в ярость и потребовал пистолеты. В суматохе и напряжении Болтон забыл, что подагра у Койнвуда была на большом пальце другой ноги.
Одному Богу известно, как я докатился до такой жизни. Я никогда не хотел быть моряком и перепробовал все мыслимые способы, чтобы сбежать с флота, не гнушаясь ни убийством, ни мятежом. Я всего лишь хотел, чтобы меня оставили в покое и дали нажить состояние на торговле. И я бы его нажил, дай мне только шанс. Но вместо этого меня загреб флот, и, насколько я тогда понимал, попался я только из-за собачьих боев. Из-за собачьих боев и помеси-урода по кличке Кинг Бонзо.
Меня загребли на королевскую службу в 1793-м, когда мне было восемнадцать и я служил учеником клерка в конторе Пенденниса в Полмуте. В те дни Полмут был одним из крупнейших морских портов в Корнуолле, а я был царем и богом в своем маленьком мирке; славный дюжий малый, который всем нравился (или так мне казалось). Кинга Бонзо я купил годом раньше, хотя он и не был целиком моим. Я был лишь совладельцем, на паях с моими друзьями Енохом Брэдли и Дэвидом Ибботсоном. В те дни мы с Енохом и Дэвидом были закадычными друзьями, так как были тремя старшими учениками у Пенденниса. Но за Бонзо торговался я, потому что у меня это получалось лучше, чем у других. Пса мы взяли у цыгана-лудильщика, и этот хитрый плут запросил десять гиней — соль земли эти цыгане, если держаться от них с наветренной стороны и помнить, что все они лжецы, — так что я сбил цену до двух гиней, что все равно было чертовски много. Но я к тому времени уже подзаработал кое-какие деньги на паре собственных предприятий, остальные вложили все, что у них было, а недостающую сумму я позволил им выплачивать мне постепенно, на разумных условиях (в конце концов, они же были моими друзьями). Как бы то ни было, пес стоил каждого пенни.
Лично я воспринимал Бонзо исключительно как вложение капитала. А вот Енох любил его без памяти и страшно им гордился. И если Бонзо вообще признавал над собой чью-то власть, то «хозяином» его можно было назвать именно Еноха, хотя и тот едва ли мог с ним совладать. Дело в том, что у Бонзо было не все в порядке с головой, и у него было всего два настроения: покорный и кровожадный маньяк, и угадать, когда одно сменится другим, было невозможно. Но Енох пытался завоевать его любовь тремя способами. Во-первых, он следил, чтобы еду Бонзо приносил всегда он сам. Во-вторых, никогда не подходил к нему без тяжелой дубинки, чтобы в случае чего проломить ему череп. И в-третьих, он никогда, никогда, никогда не поворачивался к нему спиной. Сделай он это хоть раз, и Бонзо отхватил бы ему ногу, благослови Господь его собачье сердце.
Он держал Бонзо на цепи в старой бочке, положенной набок, за домом миссис Уилер, где мы жили с другими учениками Пенденниса. Но никто, кроме Еноха, к нему и близко не подходил, и вот почему. В одно из воскресений, вскоре после того, как мы купили пса, мы смотрели на него из окна во двор миссис Уилер. Он был мертвенно-белый и почти лысый, с грудью мастифа, крокодильей головой и толстыми кривыми лапами. Клянусь святым Георгом, до чего же уродлив был этот пес!
— Красавцем его не назовешь, а? — сказал я.
— Нет, — ответил Енох. — А ему и не надо. Не для того покупали.
— Постойте-ка! — сказал Дэвид. — Что это там делает старый котяра?
Мы все уставились на ободранного соседского кота, которого держали впроголодь и который обычно ходил домой через наш двор. Кот унюхал остатки еды, которые Бонзо оставил перед бочкой. Бонзо, казалось, спал, и голод кота пересилил страх. Затаив дыхание, мы втроем наблюдали, как бедолага-кот, распластавшись, бесшумно крался по булыжникам, пока не оказался у самой добычи. На мгновение он замер, хлеща хвостом и собираясь с силами, а затем…
