Кейт посмотрела на меня снизу вверх, бледная как смерть, как всегда, и без выражения, которое я мог бы прочесть. Боцман смотрел на лягушатников, теребя губу и почесывая подбородок. Он бормотал и переминался с ноги на ногу.
— Начинается. Начинается, — говорил он.
Я вгляделся во врага. Они были не более чем в полумиле, шли под марселями. Один прекрасный большой фрегат шел впереди, а его товарищ — сразу за ним. Учитывая нашу и их скорость, я бы предположил, что мы сближаемся примерно на пять узлов. Но ветер стихал, и мы все двигались медленно. «Ледибёрд» шла в нашем кильватере, а «Бон Фам Иветт» медленно уходила в море. Пройдет совсем немного времени, прежде чем кто-то найдет дистанцию и начнет бойню.
Затем пара белых облаков вырвалась с носа головного француза, с двойными вспышками пламени и тяжелым «бух-бух», за которым последовал ужасный, знакомый вой приближающихся ядер. Я снова был под огнем.
*
Двое мужчин сидели в отдельном кабинете в «Королевском дубе», в Лонборо. На улице стоял прекрасный день, и из розового сада через открытые окна весело доносилось пение летних птиц. Но внутри комната была холодна от разрушенной дружбы. Натан Пенденнис пытался найти слова, которые растопили бы этот лед.
— Газеты сделали из вас героя, — сказал он, — вы видели репортажи?
— Нет, — ответил Эдвард Люси, — я последние десять дней провел в постели, здесь, в «Дубе», как вы знаете.
— Ах, — сказал Пенденнис, чувствуя себя так, словно он как-то бросил Люси перед лицом опасности. Он посмотрел на болезненное лицо, густо перевязанное над правым глазом, и почувствовал смущение. Эдвард Люси потерял отца и дом, и чуть не потерял зрение. Неделю после пожара его жизнь висела на волоске, и лишь в последние несколько дней врачи поняли, что он выживет. Сегодня, 30 июля, был первый день, когда Люси встал с постели. Пенденнис даже покраснел, вспомнив, как они расстались в Лондоне; его собственный высокомерный тон осуждения, а затем его собственная глупая оплошность, когда он сделал то же самое, что навлекло это осуждение на голову Эдварда Люси.
— Я приехал, как только смог, Эдвард, — сказал он, словно в оправдание. — Письмо вашего главного клерка дошло до меня в Полмут двадцать шестого, и я тут же выехал. — Он слабо улыбнулся. — Снова три ночи в дороге.
— Да, — ответил Люси.
Пенденнис порылся в кожаной сумке и протянул Люси несколько газетных вырезок.
— Посмотрите, Эдвард, — сказал он, — посмотрите, что о вас пишут. Это пришло с письмом вашего главного клерка. Моя жена и дочери плакали над ними. Они считают вас сущим сэром Галахадом.
Но Люси отвернулся.
— Нет, — сказал он, — это моя вина. Я навлек это на своего отца. Теперь он мертв, а половина Маркет-стрит сгорела дотла.
— Но вы вынесли его из огня, — возразил Пенденнис. — Он был еще жив, когда вы его вынесли. Он умер христианской смертью, в окружении друзей.
— И все же это моя вина, — настаивал Люси. — Я поступил дурно.
— Не более, чем я, — сказал Пенденнис, и оба мужчины опустили головы. Каждый страдал под совершенно непривычным бременем вины. И каждый скорбел о трагической утрате своего невинного, не знающего сомнений чувства морального превосходства над простым людом.
— Эдвард, — произнес наконец Пенденнис, — что бы мы ни сделали, что бы ни произошло между нами, мы должны действовать сообща. Во имя памяти вашего отца я предлагаю вам свою руку. Мы не можем позволить Койнвудам победить.
На мгновение Эдвард Люси не двигался. Затем он кивнул и взял руку Пенденниса. Они посмотрели друг другу в глаза. Каждый простил другого, что было относительно легко, и каждый простил себя, что было чрезвычайно трудно. В комнату тотчас же хлынул солнечный свет, и мужчинам стало легче говорить.
— Что-нибудь удалось спасти из огня? — спросил Пенденнис.
— Ничего, — ответил Люси, — все уничтожено.
Пенденнис мрачно кивнул.
— Без сомнения, это и была цель Койнвудов, когда они устроили пожар, — сказал он, — помешать нам в деле Флетчера. Что ж, по крайней мере, у нас есть моя копия завещания! Но что насчет этого молодого человека, Поттера? Ваш клерк сказал, у вас есть подозрения.
