— Гарри? Wie lang sind wir schon hier?[40] Сколько дней? Нужно поймать лошадей, иначе сгнием прямо тут.
Словно гниения можно было избежать, если станешь двигаться.
— Мы гнием при жизни, — вздохнул Фосс.
Милость Божья заключается лишь в скорости, с которой происходит процесс распада, и в прелестных цветах разложения, дозволенных иным душам. Ибо в конечном итоге все имеет плоть, а душа имеет форму эллипса.
В те дни много кто входил в шалаш. Черные переступали через тело белого мальчика и стояли, глядя на мужчину. Однажды, в присутствии других членов племени, черный старик — сторож или близкий друг — положил в рот белого человека личинку жука. Он сделал это с необычайной торжественностью.
Белый человек ощутил легкое прикосновение мягкой белой плоти и яркий вкус, напоминающий миндаль, форма которого тоже эллипс. Он помял подношение языком, готовясь проглотить, и вдруг мягкая плоть превратилась в облатку из его отрочества, впитавшую в горячем рту всю юношескую испорченность, и никак не желала быть проглоченной. Как и тогда, он испугался, что преступную облатку обнаружат, заметят подле него на полу, оскверненную и недожеванную.
Впрочем, со временем ему все-таки удалось проглотить личинку.
Суровые черные привыкли к присутствию белого человека. Того, кто появился вместе со Змеем и сам мог иметь сверхъестественное происхождение, следовало уважать и даже любить. Любовью можно откупиться от опасности, хотя бы ненадолго. Они водили своих детей посмотреть на белого человека, который лежал с закрытыми глазами, и чьи веки были бледно-золотистого цвета, словно кожа на брюхе небесного змея.
В приятном готическом мраке, где временами бродил белый человек, с трудом пробираясь по холодным плиткам под небесами из золотой фольги и сизой плесени, поднимались ароматы густых благовоний и благоговейных лилий. Еще там наверняка лежали кости святых, рассуждал он, которые источали аромат святости. Впрочем, один из ароматов принадлежал вонючей лилии или же сомнительному святому. И вскоре начал перекрывать все другие запахи.
В жаркий день черные вытащили тело белого мальчика наружу. Они принялись кричать и пинать окаянный труп. Он распух. Он превратился в зеленую женщину, которую они взяли и бросили в овраг вместе с телом другого белого человека, который сам выпустил свой дух. Раздувшееся тело и высохшее лежали в овраге рядом. Там пусть и кормят червей, белых червей, вскричал один черный, который был поэтом.
Все засмеялись.
И тогда они запели тихими, почтительными голосами, потому что не прошло еще время Змея, который мог их поглотить. Они пели:
«Белые черви сохнут, Белые черви сохнут…»
Фосс их слышал. Посмотрев на ладонь своей желтой руки, он увидел, что она все еще ослепительно белая.
— Гарри! — окликнул он из глубин своего одиночества. — Ein guter Junge[41].
Фосс все смотрел в изумлении на свою руку и вдруг вспомнил:
— Ах да, Гарри же мертв.
Остался лишь он, лишь он смог вынести путь до конца, и все потому, что под конец он действительно обрел смирение. Так святые и обретают святость, когда превращаются в кости.
Он рассмеялся.
Это было одновременно легко и трудно. Ибо он все еще был человеком, связанным нитями своей судьбы. Целым клубком нитей.
Ночью он лежал и смотрел сквозь тонкие ветви на звезды, но больше на комету, которая, похоже, прошла почти до конца намеченного курса. Она тускнела или же его подводили глаза.
— Вон там, Гарри, к югу от грот-мачты, кажется, Южный крест. Вне сомнения, именно там змей и исчезнет, и больше мы его не увидим… Тебе страшно?
Он понял, что ему самому всегда было чудовищно страшно, даже с высоты его божественной силы — хрупкому богу на шатающемся троне, страшно открывать письма, принимать решения, страшно видеть безотчетное осознание в глазах мулов, в невинных глазах добрых людей, в гибкой природе страстей, даже в преданности некоторых мужчин, одной женщины и собак.
По крайней мере, теперь, исхудав до костей и став человеком, он мог признаться во всем этом себе и слушать, как зубы его стучат в темноте.
— Господи Иисусе, — вскричал он, — rette mich nur! Du lieber![42]
И от этого тоже, смертельно напуганного, от рук или от палок, тянущихся из древа жизни, и от кровавых слез, и от воска свечей. От великой легенды, которая становится явью.
Ближе к вечеру старик, сидевший рядом с исследователем, надрезал ему руку, чтобы посмотреть, потечет ли кровь. Она потекла, хотя и слабо. Старик потер пальцем темную, дурную кровь. И понюхал. Затем плюнул на палец и стер пятно.
Следующий день, который вполне мог стать последним, выдался жарким. Черные всю ночь смотрели на небо, ожидая исчезновения Великого Змея, и днем были особенно угрюмы. Похоже, они чувствовали себя обманутыми. Женщины, напротив, сохраняли безучастность. Поднявшись из пыли и нужд своих мужей, они снова занялись поисками клубней ямса. Все, кроме одной молодой женщины, истощенной небесными видениями. Она бредила желтыми падающими звездами и бархатной, золотистой плотью, преисполненной доброты, и касалась ее руками.
