Что же тем временем сталось с огненным змеем? Пока аборигены занимались различными дневными делами вроде охоты, поисков клубней ямса, починки сетей и визитов, общее мнение успокоившегося племени свелось к тому, что на первых этапах своего путешествия к земле Великий зарылся в мягкое небо и отсыпается. На белых особого внимания не обращали, сочтя их сравнительно маловажными. По сути, те уподобились вкусным личинкам жуков в детских руках. Так что часть племени пребывала в предвкушении. Голоса их стали нежнее пыли, плечи опустились к земле под весом круглого тяжелого солнца, и они продолжали ждать.
У белых людей, сидевших в шалаше из веток, иного выбора не было. Они молчали и слушали, как земля трескается под жаром солнца, подобно их собственным черепам.
Фрэнк Лемезурье принялся рыться в своих вещах, перебирая кремень и трут, иголку и нитку, пуговицу, обрывки вонючих рубах, осколки, крошки, пыль, все время ища кое-что, и наконец нашел.
Заглядывать в книжку он давно перестал, хотя в ее страницах заключалась вся его жизнь: в прелестных, переливчатых гравюрах, в ведрах рвоты, в вереницах мраморных скульптур, в людях и огнях верований и намерений. Был там и коронованный Король, которому он поклонялся до своего отречения. Был там и Человек, развенчанный в самом начале. Золото, золото, золото распадалось и переходило в низшие металлы.
После полудня этот старик неопределенного возраста проковылял по палящей жаре через лагерь, словно побуждаемый необходимостью отправить естественные надобности. Вдали он увидел остов дерева — голый, выбеленный стихиями ствол. Он различал каждую песчинку у себя под ногами. Немного посидев у подножия, он принялся рвать на куски сухую-сухую плоть книжки. Его обветренные губы тихо шелестели. Кровь высохнет очень быстро, думал он.
Так и вышло.
Прислонившись к дереву, Фрэнк Лемезурье начал вскрывать себе горло ножом. Сперва кровь словно позабыла, что должна течь, ведь в изнуренном теле ее и так оставалось слишком мало. То была его финальная проба пера. Потом, собрав последние силы, он принялся расширять отверстие, пока не смог выбраться в необъятные поля безмолвия.
Тело Лемезурье еще немного подергалось и побулькало, потом успокоилось. И даже тогда одна нога продолжала подрагивать, выскользнув из большого сапога. Все, что не усохло, сделалось слишком большим…
Таким его и нашел Гарри Робартс, которого привлекли летающие клочья бумаги. Мальчик растерялся и бросился прочь, спотыкаясь и крича:
— Говорил же! Говорил же вам!
Он носился повсюду, однако каким-то чудом все же вернулся к своему предводителю.
Когда Гарри залез в шалаш, Фосс сказал, не поднимая взгляда:
— Бедняга Фрэнк.
Парнишка дрожал как лист бумаги.
— А кровь течет и течет! — кричал он. — Ох, сэр, он перерезал себе горло!
Ему и в голову не приходило, что джентльмен может лежать как зверь в луже настоящей крови.
— Нужно обязательно его похоронить, — сказал Фосс.
Однако оба знали, что им не хватит сил. Поэтому больше этот вопрос не поднимался. Они прижались друг к другу и черпали некоторое утешение во взаимной близости.
В ту ночь мальчик дополз до двери и объявил, что комета немного продвинулась по небу.
— Я рад, что увидел ее, — признался он. — Это было прекрасное зрелище! И еще она мягкая, как одуванчики.
Фосс предложил вернуться в глубь шалаша, ведь предрассветный воздух мог быть для него опасен.
— Я ничего не почувствую, — сказал Гарри. — Накроюсь до подбородка. К тому же, лежа здесь, я смогу лучше защитить вас.
Фосс засмеялся.
— Эх, Гарри, было бы кого защищать! Сомневаюсь, что я теперь хоть кому-то интересен.
— Я рассказывал, что у меня был тритон в банке? — спросил Гарри Робартс. — И птица в клетке. Она не пела, но я все равно ее полюбил. Пока они не открыли дверцу… Сэр, скажите, эта штука в небе надолго?
— Нет, — ответил Фосс. — Она улетит.
— Жаль, — сказал мальчик. — Я мог бы к ней привыкнуть.
— Спи, Гарри, — пробормотал Фосс, раздражаясь.
— Не могу. Бывают ночи, когда в голове у меня крутится все-все, что я видел. Помните тот ваш сундук, что я занес на борт, там, у лондонской реки?
Мужчина промолчал.
— Помните летучих рыб?
— Да!
Мужчина наконец разъярился:
— Ты что, спать не собираешься?
— У нас будет время выспаться. Сон никуда не уйдет. Если только собаки не выкопают. И даже тогда они всего лишь разбросают кости.
— Ты сам как собака! — воскликнул мужчина.
— Вы и правда так думаете? — сонно вздохнул мальчик.
— К тому же бешеная!
— Которая лижет руки…
— Нет. Которая рвет мысли на части!
Оба уснули или, точнее, впали в оцепенение, подобное сну, и Фосс понял, что любит этого мальчишку и вместе с ним всех людей, даже тех, кого раньше ненавидел, и такая любовь — труднее всех прочих, потому что основана на осознании собственной вины.
Затем сон восторжествовал, и изредка слышалось ворчание черных, все еще уповавших на милость огненного змея, и треск земных огней, у которых они лежали, и хруст ветвей, ломавшихся в темноте сами по себе, похоже, под весом времени.
