Пожилые супруги затаили дыхание. Миссис Боннер ни за что не согласилась бы взглянуть на гладких пиявок, развалившихся на влажной траве в своем ящичке.
День обещал невыносимую жару, и шторы уже задернули, чтобы защитить комнату от палящих лучей. Лицо молодой женщины оттенял полумрак, как, впрочем, и страдания. Если не считать прерывистого дыхания, ее присутствие в зеленоватой плоти почти не ощущалось, поскольку она вроде бы никак не реагировала на происходящее. Больная позволила доктору приложить пиявок, словно это было обычным делом, и лишь когда тот закончил, она забеспокоилась из-за золы, которую ветер понес им прямо в лицо из почти погасших костров.
Однажды она привстала и спросила:
— Скажите, доктор, от потери крови я ослабею?
Доктор поджал губы и шутливо ответил:
— Напротив, сил у вас прибавится.
— Если только это правда, — сказала она. — Потому что мне потребуется вся моя сила. Однако у некоторых есть привычка подстраивать правду под обстоятельства.
Потом она добавила:
— Думаю, правду я люблю больше всего. — Пауза. — Знаете, это не совсем правда. Нельзя быть правдивым до конца.
Все это время пиявки наполнялись кровью, пока не перестали дергать хвостами. Миссис Боннер буквально остолбенела и от слов, которых не понимала, и от вида головы медузы, которая их изрекала.
Лора Тревельян воскликнула:
— О, Иисусе, только теперь я понимаю твои страдания!
Доктор нахмурился не из-за того, что вывод пациентки граничил с богохульством, а потому, что был человеком сугубо мирским. Хотя он и посещал церковь, как в силу профессионального долга, так и в угоду своей довольно светской жене, выражение веры вне рамок упорядоченного служения шокировало и даже пугало этого состоявшегося мужчину.
— Видите, — шепнул он миссис Боннер, — как раздулись пиявки?
— Я предпочитаю не смотреть, — ответила она и содрогнулась.
Голова Лоры — казалось, все, что от нее осталось, теперь сосредоточено в голове, — боролась с простотой великой идеи.
Открыв глаза, она проговорила:
— До чего важно понимать три стадии! Из Бога — в человека. Потом человек. И возвращение человека к Богу. Не думаете ли вы, доктор, что иные верования священник объясняет вам в детстве, и вы их понимаете лишь в теории, пока внезапно, почти вопреки разуму, они не становятся вам ясны? Здесь, в этой комнате, где мне знакомы все углы, я все поняла!
Доктор приготовился ответить твердо, но с облегчением увидел, что ответа не требуется.
— О господи! — вскричала она, задыхаясь. — Это так просто!
За шторами палило солнце, и постель молодой женщины горела схожим светом.
— Вот только, — проговорила она, кривя губы с иронией, которая усиливала ее сострадание и заставляла выговориться до конца, — вот только человек слишком скверен, слишком низок, жаден, завистлив, упрям, невежественен. Кто полюбит его, когда я уйду? Я могу лишь молиться, чтобы его полюбил Бог. О господи, да! — взмолилась она. — Ведь теперь он познал смирение…
Пиявки столь жадно присосались к голубым венам больной женщины, что доктору Килвиннингу пришлось буквально отдирать их своими пухлыми, сильными руками.
— Вам ясно, доктор? — спросила она.
— Чего? — пробормотал он.
В данной ситуации он чувствовал себя крайне нелепо.
— Когда человек обрел истинное смирение, когда понял, что он не Бог, вот тогда человек ближе всего к тому, чтобы стать таковым! В конце он может вознестись на небеса.
К этому времени манжеты доктора Килвиннинга приняли помятый вид, сюртук пошел складками. Перед уходом он сказал вполне искренне:
— В данном случае медицина практически бессильна. Полагаю, мисс Тревельян не помешает поговорить со священником.
Однако стоило поднять этот вопрос, как Лора Тревельян рассмеялась.
— Дорогая тетя, — воскликнула она, — вы все время предлагаете мне суп, а теперь еще и священника!
— Мы всего лишь подумали… — смутилась тетушка Эмили, — мы желаем тебе только добра!
Это было совершенно несправедливо. Вечно все на нее набрасывались, даже если идеи принадлежали вовсе не ей.
На некоторое время Лора Тревельян утешилась то ли благодаря какой-то своей иллюзии, то ли пиявкам, как надеялся ее дядюшка вопреки свойственному ему скептицизму. Так или иначе, днем она отдыхала, и когда подул бриз, как бывало всегда ближе к четырем часам, и соленый воздух смешался с ароматом остывающих роз, она заметила слабым голосом:
— Мерси уже приехала. Они вынимают ее из экипажа. Надеюсь, там нет ос и она сможет вволю играть под деревьями. Как бы мне хотелось полежать, хотя бы недолго, в той длинной прохладной траве!
Внезапно Лора обратила на тетушку пронзительный взгляд.
— Мерси уехала?
— Таково было твое желание, — ответила тетушка Эмми, облизывая губы и сминая носовой платок.
— Я рада, — сказала Лора. — Теперь я спокойна.
Миссис Боннер всерьез задумалась, не сильнее ли она своей племянницы.
Фосс пытался считать дни, но даже самые простые подсчеты разбухали до вселенских масштабов, столь огромных, что забивали ему рот подобно рассыпчатой картофелине, разумеется, холодной и которую к тому же невозможно ни прожевать, ни проглотить.
