Но все это еще только будет. А пока… Пока Франция не мыслит себя без заморских территорий. В политическом и обывательском лексиконе частенько звучит выражение: «Франция пяти частей света». На отдаленные форпосты «заморской Франции», где легче начать карьеру, небогатые буржуа отправляют своих отпрысков. Сюда же конвоируют неблагонадежных. В те же колонии спроваживают неугодных, отстраненных за какие-то маленькие грешки в большой политике. Так как же без колоний?!
Рядовые французы того времени все еще убеждены в незыблемости существующего строя. Но политики в своих кругах начинают бить тревогу: риск потерять аграрные и сырьевые придатки уж очень велик! А тут еще Германия, опоздавшая к первому разделу заморских земель, щелкает зубами. Как молодой голодный хищник.
Чтобы поменять потребительскую психологию молодежи метрополии, надо было срочно что-то предпринять, сохраняя при этом хотя бы видимость спокойствия.
Французские власти решают провести грандиозную колониальную выставку. Цель – убедить французов, особенно молодежь, в необходимости колонизаторской деятельности правительства. И дату проведения выставки выбрали далеко не случайную – приурочили к 100-летию присоединения (читай: завоевания) Алжира.
Генеральным комиссаром выставки стал маршал Лиотэ [9], персона небезызвестная в политических кругах. Собрав вокруг себя проверенных единомышленников с богатым опытом работы в колониях, он принялся за дело. Не удовлетворившись финансированием из государственной казны, Лиотэ настоял на значительных пожертвованиях финансовых групп. Немалую дань заплатили также хозяева кафе и ресторанов. И никто не отказался – работа на территории выставки сулила огромные барыши.
Изменив традицию проводить выставки на Марсовом поле [10], Лиотэ выбрал Венсенский лесопарк, что на восточной окраине Парижа.
Масштаб выставки был огромен. Это была самая захватывающая колониальная фантасмагория, когда-либо организованная на Западе! Франция изо всех сил старалась показать, что она все еще крепко стоит на ногах. Фасад колониальной старушки загримировали отменно, хотя многие внутренние органы, – увы! – свой век уже отслужили.
Каждой колонии обширного «французского мира» был предоставлен отдельный павильон, где помимо всего прочего можно было полакомиться экзотическими блюдами колониальной кухни. Десятки временных музеев и постоянных зданий демонстрировали колониальные достижения Франции. Дабы поразить воображение посетителей, в Венсенском лесопарке как по волшебству выросли в натуральную величину макеты храмов, мечетей, средневековых крепостей. По небольшому озерцу можно было прокатиться на настоящих африканских пирогах…
В результате гибель одного безвестного парижанина была обставлена с умопомрачительной роскошью.
Вряд ли Гюстав Эйфель предполагал, что созданная им в качестве входной арки на территорию выставки металлическая конструкция станет визитной карточкой Парижа. А парижане и вовсе считали, что угловатое, похожее на обглоданный скелет безобразное сооружение изуродует грациозный утонченный стиль изысканного Парижа. Против необычного проекта выступали не только обычные граждане, а и серьезные писатели, художники, архитекторы.
Как бы там ни было, в 1889 году над Парижем возвысилась та самая 300-метровая Эйфелева башня, приглашая посетителей на Всемирную выставку. Она была не такая помпезная, как выставка 1931 года. И особой роскошью не отличалась. Но уже имела заметный привкус колониального снобизма.
Надо отдать должное коммерсантам и промышленникам: это по их инициативе к участию в выставке привлекли другие страны, в отличие от предыдущих закрытых узкоспециализированных торговых ярмарок. Цели этой выставки были прагматичные и относительно скромные: посмотреть чужие промышленные достижения, продемонстрировать свои, заручиться знакомством с потенциальными партнерами. А заодно уж и простых парижан потешить еще одним зрелищем, на которые те были весьма падки.
Организаторы на увеселительные мероприятия не поскупились: балы, премьеры, открытие кабаре «Мулен Руж»…
Про «Мулен Руж» и без меня сказано довольно. Не хочу прослыть занудой. А вот о том, что в том же 1889 в Париже было показано первое шоу с восточными танцовщицами, известно гораздо меньше. Популярность арабского танца куда скромнее, чем задорного неистового канкана актрис из «Мулен Руж».
В чем же причина? В том, чем приходилось платить за зрелище. Нет, речь идет не о кошельке, а о расплате на более тонком уровне – на уровне души.
