Андрей взялся за тяжелый засов ворог, и в этот момент отворилась калитка и во двор вошел невысокий человек в черном свитере и защитного цвета джинсах. В руке он держал фибровый чемоданчик, такой, в каких спортсмены обычно носят тренировочные костюмы.
Он посмотрел на Андрея, потом прищурился на машину и воскликнул:
— Вот это я понимаю, класс! Ты уже кончил?
— Конечно! Я хотел тебя подвезти, папа, — отозвался Лешка из «москвича». Тут к тебе по делу пришли.
— Очень важное дело? — спросил мужчина, поворачиваясь к Андрею.
— Очень.
Андрей вынул из портфеля фотографию.
— Ваша?
Мужчина долго рассматривал карточку. Наконец спросил:
— Почему она должна быть моей?
Андрей объяснил. Вылезший из «москвича» Лешка с удивлением смотрел то на отца, то на снимок,
— Я думал, это вы фотографировали, — сказал Андрей.
— Странно, — сказал мужчина. — Как можно сфотографировать невозможное?
— Сам не знаю, — развел руками Андрей. — Все отказываются, Вы третий.
— А для чего тебе знать? — полюбопытствовал Лешка.
— Потому что мне знакомо это место.
— Тебе?!
— Мне!
— Ты что, там был?
— Несколько раз.
Лешка наморщил лоб, соображая что-то. Наконец сказал:
— Ну и трепач!
— Ни капельки, — возразил Андрей. — Я был там два раза. Это кратер Эратосфена в отрогах Апеннин на берегу Залива Зноя.
— Заглуши двигатель, — сказал Лешке Павел Петрович. — Идемте, ребята, в дом. Там разберемся.
...Мысленно он считал прыжки.
...Девять... Десять... Одиннадцать...
Дважды, во время очень высоких свеч, рефлектор выхватил из темноты верхний свод трубы.
Те же стеклянные отсветы, что и на полу. Та же несокрушимая твердость.
А вдруг труба не кончается на площадке Лавиния, а уходит под поверхность Луны? Тогда не заметишь, как уйдешь в недра спутника, и тогда...
Что тогда?
...Двенадцать... Тринадцать...
Сколько он прошел? Наверное, километров пять. Каждый шаг здесь около четырехсот метров.
Неизвестность всегда страшна.
А тут неизвестность кругом.
Неизвестно, кто построил трубу. Неизвестно, с какой целью. Неизвестно, почему из поляризующегося материала. Ничего неизвестно, кроме того, что труба существует.
Может быть, надо было выйти из нее на площадку Оливия, спуститься вниз, в долину, и спокойно осмотреть окрестности. Может быть. Может...
Самое главное — в неизвестной обстановке всегда действовать спокойно.
Есть замечательное правило, испытанное тысячелетиями, — «нетерпение губит людей».
Можно добавить еще: «страх».
Боится ли он?
Пожалуй, нет.
Значит, поворачивать назад нет смысла. Он прошел большую часть пути. Израсходовал около половины имеющегося в баллоне гидразина. Ради чего?
Если придется встретиться с представителями иной цивилизации. .. что ж! Он должен быть достойным представителем человечества. Он попытается.
Стычки, конечно, не произойдет. Они не нападут на него, так же как и он на них. Во Вселенной высокий разум никогда не воюет против разума. Это закон.
...Четырнадцать... Пятнадцать... Шестнадцать...
Удар света в глаза, не защищенные дымчатым фильтром, был настолько силен, что сжалось сердце и остановилось дыханье. Пальцы машинально нажали клавишу пускателя.
Двигатель бросил его вверх и вбок, с огромной скоростью он прорезал ослепительное пространство, ударился шлемом о стенку трубы и потерял сознание.
Зажигались ночные фонари, когда Андрей свернул на улицу Тургенева.
И чем ближе он подходил к дому, тем тяжелее становились шаги. Знакомый тротуар, на котором он знал каждую ямку, каждую трещину, казался сейчас необыкновенно противным. Хотелось повернуть назад и убежать куда-нибудь далеко-далеко.
Если бы можно было вообще не приходить!
У ворот он постоял немного, потом повернул кольцо.
Калитка не заперта изнутри.
Так. Значит, ждут.
Обычно мать в такое время запирает калитку, а перед сном еще раз проверяет все запоры. Она вечно боится.
Боится, как бы не залезли в дом. Боится громких разговоров, случайных взглядов соседей. Если начнешь что-нибудь мастерить, боится, как бы чего не вышло.
Если к Андрею заходит кто-нибудь из приятелей и начинаются разговоры и смех, глаза у нее становятся испуганными и она все время заглядывает в комнату:
— Тише, мальчики! Ради бога, тише! Что подумают люди!
И так всегда.
Дверь отворила мать. Ничего не сказала, пошла во двор запирать калитку.
Отца не видно. Где он? Неужели еще на работе?
Проходя в свою комнату, Андрей заглянул в гостиную. Отец спал на диване, уронив на пол газету. Значит, все-таки не дождался.
Андрей положил портфель на стол и сел на табурет.
Застоявшаяся квартирная тишина сомкнулась вокруг. Будто с размаху нырнул в заросший зеленой ряской пруд. Он даже поежился от неприятного ощущения.
— Ужинать будешь? — спросила из кухни мать трагическим голосом.
— Не хочу.
— Дело твое.
Он быстро открыл постель, разделся и лег. Перед глазами, беспорядочно сменяя друг друга, побежали кадры прошедшего дня.
