– Ребята, выходим, выходим на центральную! – кричал кто-то. – Ландсбергис36! Ура! Все на защиту Верховного Совета! Мы за свободу. Долой советскую оккупацию!
– За фигом ехать в Вильнюс, когда тут своя движуха? – философствовал шатен.
Грохот и вой раздался со стороны активистов.
– Нам не уехать, точно…
– Мы домой. Завтра решим.
– Ликас, ты чего думаешь?
– Утром попробую прорваться.
– Пойдем со мной, может, придумаем что-то, – вздохнул Константин.
Братья сели в автобус. Ликас и Костя еще минут пятнадцать ждали на остановке.
В конце концов уже в одиннадцатом часу ночи они вернулись в свой район. Костя жил в конце той же улицы, что и Ликас. Но какой у него был дом! С виду, вроде, обычный, но в квартире… Ликас привык, что в квартирах его друзей газеты вместо обоев и лампочки без абажуров. А здесь… Стены цвета безе и хрустальные люстры. Телек цветной, огромный. Эх…
Навстречу вышел папаша. Весь взъерошенный, с выпученными глазами.
– Ты где был?
– Сам знаешь.
– Я же сказал, завтра едем! Завтра едем утром! Кто это?
– Это Ликас, мой приятель из школы. Можно возьмем его?
– Можно. Можно! Можно! Иди, ложись. Выезжаем в шесть утра. Как там тебя? Не опаздывай!
Ликас вышел, зараженный тревогой Костиного отца, но тревога эта только и была азартом, детской радостью.
Мать ложилась спать. Отца не было.
– Отца не видел?
– Нет.
Ликас плюхнулся на свою койку. Завел будильник. Не спалось. Ноги замерзли, а с холодными ногами он совершенно не мог уснуть. Он поджал их, завернулся в одеяло. Включил маленькое радио. Долго блуждал с волны на волну. Судя по всему, советские войска брали верх. Дом печати в Вильнюсе был уже захвачен, шел штурм ДОСААФ, куда литовцы поместили департамент охраны. Бои шли и в Каунасе. Какое-то офицерское здание было взято советскими военными. Ликас встал. Он хотел укрыть ноги свитером, чтобы хоть как-то начать успокаиваться после дневного безумия. За тонкой шторой полыхало оранжевое. Пожар. Где-то неблизко в январском воздухе нового года, в гирляндах и снежинках прыгало и развивалось пламя.
Что это? Ассонанс37 революции или просто пожар, какие ежедневно бывают в больших городах? Он не знал. Но в общем хаосе это было закономерно. «Там тепло. Там можно согреть ноги…» – думал он, засыпая. Явь в этот раз была тревожнее сна, и от этого в пробуждении становилось будоражливо.
Он проснулся в полшестого сам. Потихоньку включил радио. Передавали, что связь литовской столицы с внешним миром прервана, телефонный узел захватили советские десантники. Никаких сомнений в том, что советские войска возьмут город и всю республику под контроль, не было. Может быть, даже и поддерживать-то и выходить на улицы не стоит. Но Ликаса манила не революция, – смысла ее он не понимал, а движение, борьба, азарт. Он натянул теплые вещи, вылез во влажную хмарь такого динамичного нового года и пошел к дому Константина.
Костя с отцом уже сидели в машине, грели ее.
– Я думал, ты не придешь…
– Так еще без десяти.
– Ну мало ли. Я вообще не спал.
– А я поспал.
Тронулись. Моросил дождик, и все чернело вокруг в свете редких утренних фонарей. Субботний Каунас уже проснулся, и люди уже блуждали, окутанные влажностью и тревогой. На выезде из города свистнул гаишник. Костин отец достал права.
– Паспорта предъявите.
– Черт, – тихо буркнул Костин отец.
– Та-ак! – протянул гаишник, – Леонов Петр Валентинович… русский. Леонов Константин Петрович… русский. Виталий Миколо Морос, литовец. Куда направляетесь?
– В Тракай! – рявкнул Ликас.
– С какой целью?
– На экскурсию.
– Езжайте.
Им повезло. Повезло, что хотя бы один был литовцем, повезло, что назвали Тракай38. Скажи они «Кайшядорис» или еще что-то не столь отдаленное, их ранний выезд вызвал бы подозрение. А так, вроде, действительно подростков везут на экскурсию.
– Как тебя звать, Виталий или Ликас? – спросил Петр Валентинович.
– Лучше Ликас.
– Ты молодец, выручил нас.
Ликас улыбнулся.
– Я еще вчера хотел поехать, но не мог уйти с работы. Вообще, конечно, я в Советах уверен. Весь этот суверенитет – болтовня, чушь. Сейчас все махом задавить, и любители свободы заткнутся. К тому же ни одна республика ведь так себя не ведет, как Литва, разве что Грузия.
– Ну да, – затараторил Костя, – здесь полно русских. Мы это не позволим. Вон даже ты, литовец, тоже с нами.
– Ликас, а почему у тебя такое имя странное для литовца? Подозрительный ты литовец, – усмехнулся Костин папа.
– У меня мать русская, бабушка в Москве. Я к ней езжу.
– А отец?
– Отец из Каунаса.
– А он что не едет? Или уже в Вильнюсе?
– Он за суверенитет. Знаете, мы бедно очень живем. Он уверен, что это из-за русских.
Петр Валентинович напрягся. Узловатые руки его нервно задвигались на руле.
– Вот как?
– Но мы с ним друг друга никогда не понимали. И сейчас его мнение для меня роли не играет. Я просто со своими, с русскими, вот и все.
– В душе русский?
– Скорее русский. Здесь я русский, а в Москве больше литовец.
– Грустно!
– Грустно…
Они проехали Кайшядорис, оставив позади его кирпичные храмы, стартовыми комплексами ракет устремленные в небо.
– Будешь бутерброд?
– Буду.
